Вторник, 21 Ноябрь 2017
ПЕРВЫЙ В РОССИИ САЙТ, ПОСВЯЩЕННЫЙ МИРОВОЙ ПОЛИТИКЕ
 

МИРОВАЯ ПОЛИТИКА: ИСТОРИЯ, ТЕОРИЯ, ПЕРСПЕКТИВЫ


Дискуссионная трибуна
Мировая политика в лицах
Лидерство в мировой политике
Геополитические доктрины
 
Материалы
Библиотека
Сравнительная политология
Теория Мирового Политического Процесса
Работы студентов и аспирантов
 
Поиск по сайту
Авторизация





Забыли пароль?
Статистика
посетителей: 1295078
И. Чихарев - МНОГОМЕРНОСТЬ МИРОВОЙ ПОЛИТИКИ (К СОВРЕМЕННЫМ ДИСКУССИЯМ). Версия для печати Отправить на e-mail
Вторник, 15 Август 2006
МНОГОМЕРНОСТЬ МИРОВОЙ ПОЛИТИКИ (К СОВРЕМЕННЫМ ДИСКУССИЯМ).
Чихарев И.А.
Идея многомерности мировой политики подразумевает, во-первых, необходимость расширения диалога существующих научных школ и подходов, предлагающих различные проекты этой дисциплины. Вместе с тем, важно сохранить обозначившиеся рамки дискуссии по проблемам мировой политики, поддерживая инициативу «Полиса» [Лебедева и Мельвиль 1999; Лебедева 2004, Мельвиль 2004, Ильин 2004, Барабанов 2004], а также журнала «Международные процессы» [Богатуров 2004], продолжить бережное «достраивание» предмета. Во-вторых, это замысел подчеркнуть наметившуюся на сегодняшний момент внутреннюю структуру знания о мировой политике, некоторые пути его дальнейшего конструирования. В-третьих, это рассмотрение мировой политики во времени и пространстве, что могло бы более обоснованно подойти к ее видению как объективного явления и отражения в данном качестве в предмете одноименной дисциплины.
Мировые политики (измерения Мирового Политического).
Говоря об объекте политических исследований, М.В. Ильин излагает концепцию трех измерений Политического, предложенную М. Шмидтом и Х. Кеманом [Ильин 2004: 125-126]. Она заключается в триедином понимании политики: в качестве системы (polity), в виде взаимодействия акторов по поводу власти (politics), и наконец, как множества политических курсов (policies). Международные отношения – это «межполитийные» отношения. Общая же их характеристика передается термином politics. Мировая политика приобретает, по Ильину, качество policies – организации политических практик как взаимодействия (конкуренции и согласования) политических курсов (курсив в оригинале – И.Ч.) [Ильин 2004: 129]*. Можно сделать вывод, что объект международных исследований не обладает, как минимум, одним из измерений – polity.
Как world politics или world policy – взаимодействие акторов по поводу власти или стратегия (стратегии) мирового развития – понимается мировая политика и в большинстве других трактовок. П.А. Цыганков принимает позицию, трактующую мировую политику как деятельность, взаимодействие государств и нетрадиционных акторов, хотя и переносит на мировую политику некоторые понятия, связанные с международной системой в неореалистской трактовке [Цыганков 1995: 131-132, 135]. Подобной точки зрения придерживаются М.М. Лебедева и А.Ю. Мельвиль [Лебедева и Мельвиль 1999]. Ю.В. Ирхин рассматривает мировую политику также в качестве, связанном с концептом policy, развивая «понимание мировой политики как производной от борьбы ее субъектов за свои (национальные) интересы, а также назревшие актуальные обще цели и задачи, стоящие перед всем человечеством» [Ирхин 2001: 251].
В свою очередь, А.Д. Богатуров полагает, что в политико-социологической версии мировой политики, которая нашла воплощение в учебнике «Мировая политика» [Лебедева, 2003], «мало интереса к тому, что называется мироцелостностью, к системным аспектам международных отношений». Однако определение мировой политики, которое предлагает А.Д. Богатуров, также не содержит указания на системность и акцентирует иные аспекты политики: «Мировая политика – это сфера нерасчлененного взаимодействия между субъектами международных отношений по поводу как их действий в отношении друг друга (world politics – И.Ч.) и решения общемировых проблем (global development policies – И.Ч.), так и политики каждого из них в отношении собственных внутренних проблем и ситуаций» [Богатуров 2004]. Это тем более интересно, что буквально несколькими абзацами выше приводится характеристика современной теории международных отношений, где в качестве объекта изучения «автономные свойства системы международных отношений в целом (качества системного уровня)» поименованы. Почему этот важный аспект столь неожиданно исчезает? Скорее всего потому, что система международных отношений и мировая политическая система – совершенно различные понятия.
Это объяснение подтверждается выводами М.М.Лебедевой, которая в Заключении к учебнику по мировой политике пишет о необходимости введения новых концептов в мирополитические исследования. «Одной из таких категорий может стать политическая система мира (курсив в оригинале – И.Ч.), означающая подход к политике с целостных позиций, без жесткого разделения на внутреннюю и внешнюю. Политическая система мира позволяет анализировать политические институты и процессы глобального уровня; показывать, как этот уровень «задает коридор» функционирования более низких политических уровней – регионального, национального и локального» [Лебедева, 2003: 333]. То есть «интерес к мироцелостности», очевидно, присутствует, однако сталкивается с недостаточной разработанностью концепции мировой политической системы, относительной ее новизной. В то же время, теория международной системы весьма развита, однако применимость ее в мирополитическом исследовании ограничена. Так, теория международной системы и ее структуры, ассоциируемая, в частности, с именем К. Уолца, с точки зрения его критиков, неприменима для анализа современной трансформации в мировой политике, а миросистемный подход Валлерстайна, как отмечает Лебедева, сосредотачивает внимание на экономической составляющей мировой целостности.
Надо отметить, что очерченную исследовательскую программу введения концепции политической системы мира в широкий научный оборот М.М. Лебедева уже начала реализовывать [Лебедева 2004а, 2004б]. Однако ее оценка перспектив существующих подходов в духе притчи о трех слепцах кажется излишне пессимистичной. Можно согласиться с констатацией известной ограниченности теории структурного реализма, однако интегративный потенциал конструктивизма (во многом преодолевающего издержки неореализма) и миросистемной теории (и ее политологических интерпретаций) все же значителен. Так или иначе, с их помощью можно попытаться наметить подход к поставленной М.М. Лебедевой проблеме.
В книге с характерным названием “Constructing the World Polity” [Ruggie 1998] известный конструктивист Дж. Рагги публикует свое более раннее эссе (1983), в котором критикует концепцию международной структуры К.Уолца. Критика основывается на указании отсутствия в этой модели логики трансформации международной системы, что не позволяет Уолцу объяснить столь значимые процессы, как переход от средневековой системы к современной системе наций-государств, а также сегодняшние международные изменения. Теория Уолца предполагает лишь два вида перемен: переход от многополярной к биполярной системе (1); и движение от анархии к централизованной власти. Понятие политической структуры, формулируемое Уолцем, включает три компонента: 1) принцип, в соответствии с которым система упорядочивается или организуется; 2) дифференциация элементов и спецификация их функций; и 3) степень концентрации или диффузии властных возможностей. Однако, как доказывает Рагги, второй компонент в концепции Уолца «выпадает». Основатель структурного реализма убежден, что в системе, построенной на принципе «помоги себе сам», элементы, вынужденные бороться, должны быть функционально идентичны – в результате общности задач, которые перед ними стоят. Различаются они исключительно властными возможностями, что характеризуется третьим компонентом определения политической структуры [Ruggie 1998: 137-140]. Пытаясь преодолеть недостатки системы Уолца, Рагги развивает представление о множественности элементов (units) средневекового мироустройства, приводя список Хедли Булла (civitates, principes, regni, gentes, respublicae) и дополняя его городами, торговыми ассоциациями, коммерческими лигами, университетами, папством и империей. Эти элементы образовывали лоскутное одеяло накладывающихся друг на друга юридических компетенций [Ruggie 1998: 145-146]. Современная же система характеризуется иным уровнем дифференциации – исключительностью компетенций наций-государств, которая основывалась на идее взаимного признания суверенитетов [Ruggie 1998: 147-149].
Вводя таким образом концепт дифференциации в теорию международной политии, Рагги также полагает, что в измерении, которое он очерчивает, и будет иметь место возможная грядущая трансформация современной системы в постсовременную [Ruggie 1998: 149].
Серьезной модификации подвергает Рагги теорию Уолца и на уровне процесса. Эта категория тесно связана с концептом системы и подразумевает, по Уолцу, взаимодействие, обусловленное, ограниченное и закрепощенное структурой системы. Однако это понимание процесса, в духе Кафки, Рагги предлагает заменить адаптированным из социологии Дюркгейма понятием динамической плотности системы – общего количества, скорости и разнообразия взаимодействий, переход которых «в качество», по его мнению, может определить будущую системную трансформацию [Ruggie 1998: 151-152].
В этом понятии проявляется конструктивистская основа концепции Рагги. Мировая система и структура трактуются не столь строго в том плане, что значительная часть взаимодействий выходит за их рамки и подвергается «структурации» и систематизации, чтобы вновь выйти за системные пределы. Концепция мирового политического процесса, разработанная учеными отделения политологии МГУ [Павлов 1995, 1998, 2001; Кабаченко 1998, 2001] делает больший акцент именно на процесс как взаимодействии, которое в каждый конкетно-исторический момент выходит за пределы системы, однако в дальнейшем «осваивается» ею. Она находится между теорией системы и неупорядоченной «мировой политикой вообще».
Дифференциация, с точки зрения современных политологов, выступает ключевым параметром развития политических систем. Дифференциация выступает одним из главных процессов структурного изменения для Парсонса и Эйзенштадта. Алмонд и Пауэлл выделяют функциональную дифференциацию в качестве одного среди двух главных измерений политического развития. Она же является одной из составляющих конвенционального понимания политического развития, которое выработано группой авторитетных западных политологов [Binder et al. 1971]. В рамках научного поиска причин политического изменения и развития происходит обращение и к динамической плотности. Например, М.В. Ильин говорит о такой переменной в их объяснении, как объем (массивность) и плотность политического общения [Ильин 1995: 92].
Рагги, однако, в свою очередь исторически ограничивает собственную концепцию, не затрагивая вопрос о возникновении, к примеру, самой средневековой системы. Поэтому его концепция оставляет неполное впечатление. В частности, из нее можно вывести ложное заключение, что уровень дифференциации в позднюю предсовременную эпоху был выше, чем в рамках Вестфальской системы.
Надо заметить, что для международников обращение к истории даже предвестфальской эпохи явилось в свое время значительной исследовательской новацией. Исключение составляет, пожалуй, лишь миросистемный анализ. Рагги отмечает, что в свое время работы Валлерстайна представляли собой чуть ли не единственный научный ресурс по проблеме возникновения межгосударственной системы [Ruggie 1998: 132]. Упрек в экономическом уклоне справедлив лишь отчасти, и применим только к марксистскому направлению, которое, конечно, не исчерпывает его потенциала. Кроме того, существуют политологические интерпретации миросистемного подхода, которые оперируют концептом «мировая политическая система».
Наиболее яркий пример подобного рода – теория эволюции глобальной политики Дж. Модельски. Определяя основные концепты своей известной книги, ученый дефинирует глобальную политическую систему как «функционально обособленную совокупность отношений, связанных с определенным кругом проблем, которая служит организации коллективного действия на глобальном уровне» [Modelski 1987: 7-8]. Характерно следующее высказывание ученого: «Как все политические системы, она частично представляет собой борьбу за власть (politicking), частично – политический курс (policy)». Модельски, используя парсонианский подход, четко отделяет политическую систему от других функциональных подсистем, входящих в систему глобальную [8].
Функциональные субсистемы (горизонтальная дифференциация)
Экономика
Политика
Социетальность
Поддержание образца
Уровни взаимодействия
Глобальный
1
2
3
4
Региональный
5
6
7
8
Национальный
9
10
11
12
Локальный
13
14
15
16
Ниже он проводит важное различение между глобальной и мировой политикой. Первая ограничивается полем (2). Вторая охватывает поля (2), (6), (10) и (14).
Дифференциация лежит в основе мирового системного процесса. Происходит разделение имперской организации, характерной для предсовременного мира (Рим, империи Ближнего Востока, а также Индия и Китай), и состоящей из двухуровневой системы «центр-периферия» на четырехуровневую (см. левое поле таблицы). Появление наций, а также глобального уровня взаимодействия понимается в контексте углубления функциональной обособленности в мировой системе. В современную эру происходит процесс дифференциации уже на глобальном уровне: появляются глобальная финансовая, культурная, социетальная подсистемы. Основанием для рассмотрения глобальной политической системы как автономной служит политика мировой державы-лидера. Названные же империи были региональными (действовали в рамках континента). С географическими открытиями были созданы условия для политизации всего мира. Однако доминирует не географический, а политологический критерий: управление осуществлялось не по имперскому принципу, а державой-лидером и коалицией, на которую она опиралась.
В современную эпоху происходит дальнейшее усложнение миросистемы: формируется транснациональный уровень, метарегиональный уровень, субнациональный и персональный уровни. Объяснение этом в духе возрастания плотности взаимодействий кажется адекватным: каждый из существующих уровней организации взаимодействия (и прежде всего – национальный) становится критическим [Ильин 1995: 91-93] и требует преодоления с точки зрения современного развития - экономического, культурного, человеческого в широком смысле.
Однако, приближение к этой отметке дает не эволюционный прорыв, а кризис. Увеличение объема и плотности взаимодействия в различных подсистемах, которые выступают для политической системы средой, требуют адекватного ответа, который пока носит односторонний характер и опирается на организационные формы прошлого (империя и мировое лидерство), что вызывает и будет вызывать дисфункции. Кризис требует решения. Последнее стоит понимать как требование разработки теории и выработки стратегии. Объект мировой политики тем самым превращается в проект, а она приобретает статус науки, изучающей политическую реальность, которой только предстоит возникнуть, и тем самым ее формирующей.
Одной из причин сомнений в реальности мировой политической системы является отсутствие видимых институтов, что и делает спорным правомерность самого понятия. Организация Объединенных Наций, как и G-8, представляют собой международные институты, фиксируют отношения межгосударственные в большей степени, чем мирополитические. Определение статуса организаций глобальных элит (среди них обычно называют Совет по международным отношениям, Бильдербергский клуб, Трехстороннюю комиссию) на сегодняшний момент затруднительно. В данном отношении традиционные концепции политической системы опирались на предметную данность институциональной структуры государств. Предмет мировой политики в системном аспекте должен быть соткан тоньше. Значительное внимание привлекла идея “governance without government”, управления без правительства, выдвинутая Дж. Розенау. Либеральный уклон этой идеи очевиден, однако можно взглянуть на нее иначе. Так, эта идея перекликается с постструктуралистской концепцией «бессубъектных стратегий», созданной Мишелем Фуко [Фуко 1996: 365-367; 373-376]. Он утверждает: «власть – это отношения (курсив в оригинале – И.Ч.), это пучок – более или менее пирамидальный, более или менее согласованный – отношений». Говоря “gouvernment” (фр.), Фуко имеет в виду не «правительство» как институт, но деятельность по организации подчинения. Власть не локализована на уровне государства, но рассредоточена по всему «социальному телу».
Таким образом, для целостной характеристики современной мировой политики можно использовать концепт «мировая полития», некоторые направления исследования которого уже намечены учеными [Towards a Global Polity 2001; Drori et al. 2003 и др.]. В отличие от международной системы, это понятие подразумевает включенность негосударственных акторов, учитывает другие уровни политической организации, помимо государства и межгосударственной системы. Мировая полития представляется более точной концептуализацией целостности современной политики в отличие от понятия «мировая политическая система», которое подразумевает выделение достаточно самостоятельной сферы глобального политического управления. Вводимое понятие фиксирует, кроме глобального, иные уровни политической организации – индивидуальный, локальный, национальный, наднациональный, региональный, метарегиональный; также оно отражает слабую дифференцированность политической сферы от других «подпространств» - экономики, культуры, социетальности в сегодняшних мировых условиях.
Мировая полития конструируется взаимодействием различных субъектов мировой политики, которое может приобретать динамически устойчивые формы. Динамический аспект является существенным для ее концептуализации. Стоит также сказать о полиструктурности как о важной характеристике. В структурировании мировой политии ключевыми представляются медиативные уровни организации, в связи с чем правомерно говорить о мировых политических сетях (world policy networks). Множественное число употребляется здесь не случайно. Понятие «политическая сеть» относится не только к глобальному уровню, но в определенных областях соединяет различные уровни мировой политики, постепенно образуя единую ткань. Например, М.М. Лебедева приводит концепцию О.Е. Андерссона, описывающую, «как внутригосударственные регионы и мегаполисы вписываются в процесс глобализации, фактически выстраивая ее» [Лебедева 2004б: 112]. Таким образом, сетью объединяются субнациональный и глобальный уровни. Л.В. Сморгунов подробно описывает применение сетевых подходов в современной компаративистике, также указывая на их многомерность в отношении взаимосвязи государства и гражданского общества, соединения персонального, локального, национального и транснационального уровней [Сморгунов 2002: 95-113]. Таблица Модельски вполне наглядно позволяет представить, что промежуточные уровни появляются благодаря переплетению политики с другими сферами жизнедеятельности мирового сообщества – экономикой, культурой, социетальностью. Проведение культурно-образовательной и социальной политики, стратегическое управление в экономике создают общие сферы деятельности государств, негосударственных акторов и отдельных людей. Несомненно, важную основу этой «ткани» создает управление окружающей средой, действия по совместному решению экологических проблем, а также технологическое развитие и распространение информации.
Несмотря на полиструктурность, динамизм и многомерность мировой политии, нельзя уйти от ответа сформулированный М.М. Лебедевой важнейший вопрос об «общем знаменателе» структуры мировой политики. На мой взгляд, ответ на этот вопрос связан с определенным пониманием политического пространства. Исследователи мировой политики критически относятся к геополитике как области знания, не оставляющей места для нетрадиционных акторов, многие из которых нетерриториальны. Геополитическая структура мира обусловлена распределением геомассы. В теории неореализма структурные характеристики связываются с распределением силовых возможностей, куда включается военная мощь, экономическое влияние и опять же геополитические факторы. Современное понимание политического пространства могло бы сделать акцент на информации как основе структурирования современного мира. В этом направлении работают ряд российских и зарубежных ученых – Дж. О’Тоал, Д.Н.Замятин, В.А.Колосов и др. Здесь, конечно, очень важны такие факторы, как плотность информационных потоков, контроль над ними, циркуляция в них определенных геополитических образов. Однако помимо этого принимается во внимание научная и культурно значимая информация, распределение знаний. Влияние в современных мировых взаимодействиях приобретают субъекты, располагающие информацией о происходящих процессах, оказывающиеся в состоянии сформулировать видение его перспектив, которое может быть разделено другими участниками. Именно это придает вес в современной мировой политике общественным организациям, чьи оценки сильно влияют на легитимацию государственной политики и деятельности крупного бизнеса, а также образованным людям.
Уровни знания о мировой политике.
Оценивая современное знание о мировой политике, можно отметить описательность многих исследований, проводимых в ее предметном поле. Так, специалистами осуществляется инвентаризация новых акторов и перечисление разнообразных, часто противоречивых тенденций мирового политического развития. Характерным является также то, что сегодня в научном сообществе мировая политика рассматривается скорее как определенная практика, в большей степени прикладном, а не теоретическом ключе. Приведем мнение М.М. Лебедевой, которая, характеризуя обсуждаемую дисциплину, пишет: «В фокусе ее внимания – политические процессы, происходящие в мире сегодня, но с перспективой их дальнейшего развития. В этом смысле мировая политика (в отличие, скажем, от истории), ориентирована на сегодняшний и завтрашний дни и самым тесным образом связана с политической практикой» [Лебедева 2003: 4]. Подобной точки зрения придерживается и П.А.Цыганков: «Мировая политика ближе к политической практике, чем ТМО (теория международных отношений – И.Ч.). Хотя она не чурается теоретических проблем, но в большей мере имеет дело с выходом на проблемы сегодняшнего дня, с выработкой стратегии, поиском и принятием решений в политической области... Чаще мы имеем здесь дело не столько с теориями, сколько с доктринами, которые претендуют на то, чтобы стать основой международной политики» [Цыганков 2002]. Здесь нужно отметить, что на сегодняшний момент мировая политика как научная дисциплина является одноименной с самой изучаемой реальностью и не получила специального названия, например, «мирополитическая наука» или «мирополитология». Обнаруживается недостаточная развитость теоретического уровня знания о мировой политике.
Поэтому совершенно оправданным видится замысел редакции «Международных процессов» рассмотреть мировую политику в контексте философии международных отношений или «в теоретическом дискурсе». При этом несколько удивляет, что «теоретический дискурс» представлен, в основном, концептами, заимствованными из теории международных отношений, в частности, реалистскими и либеральными. В итоге дискуссия в некоторых аспектах сводится к новому утверждению роли государства и его суверенитета вопреки неолиберальным трактовкам. Это присуще не только статье А.Д. Богатурова. Многие существующие теоретические концепции мировой политики продолжают частично основываться на подходах, разработанных в рамках теории международных отношений. Однако, как отмечает ряд исследователей, названные подходы не вполне адекватны задаче объяснения происходящих глобальных политических изменений. «Как подчеркивают многие известные специалисты-международники, глобальные политические изменения, в известном смысле, застали теорию врасплох. Оказалось, что ее основные концепты мало приспособлены для осмысления происходящих сдвигов, методология слабо согласуется с изменившимися условиями, операциональность теоретического арсенала аналитических методов и методик значительно снизилась» [Цыганков 1998: 18].
Новаторским подходам, наоборот, в ряде случаев присущи абсолютизация новизны и акцентирование отсутствия преемственности в развитии мировой политики. Это особенно характерно для постмодернистских подходов, критических теорий, а также некоторых неолиберальных концепций транснационализма и плюрализма [Holsti 1998: 2-3]. В этом смысле А.Д. Богатуров вполне правомерно критикует постмодернистские подходы, предлагающие «симптоматические описания» мировой политики. Однако с утверждением, что постмодернизм в теории международных отношений ничем не доказал своей плодотворности согласиться все же трудно. О концепции Фуко, основополагающей для современных сетевых подходов к мировой политике уже говорилось. Можно также указать на разработку в постмодернизме проблемы внутреннего и внешнего [Делез 1998: 12, 13].
В целом можно заметить, что современных теоретико-методологических подходах к мировой политике соперничают две полярные концепции. Первая характерна для общепринятых теорий, заимствованных из традиционных исследований международных отношений. Вторая используется их критиками – неомарксистами, постмодернистами, конструктивистами. Первая не вполне адекватна с точки зрения объяснения и предсказания глубокой трансформации в мировой политике, не учитывает существующие сегодня возможности отдельных субъектов политики коренным образом изменять ситуацию на мировой арене. Вторая, наоборот, уделяет чрезмерное внимание практическим вопросам и текущим событиям, делает акцент на описании и фактофиксаторстве, что не позволяет рассматривать мировую политику как научно-теоретическую дисциплину в полной мере. Синтез этих позиций представляется наиболее продуктивным с точки зрения развития теории мировой политики. Сквозь призму такого синтеза, наблюдаемые сегодня интенсивные изменения на мировой арене обозначивают трансформационный период, в ходе которого будет сформирована достаточно устойчивая структура политических отношений на глобальном уровне. Протекающей сегодня трансформации предшествовал другой структурный период, в рамках которого можно было наблюдать определенные закономерности и прослеживать конъюнктуры (например, гегемонистские циклы). Такой взгляд на архитектонику современной теории мировой политики позволяет сохранить ее современное прикладное, праксеологическое звучание и приобрести, вместе с тем, строгие черты теоретического знания.
Одной важнейших составляющих статьи Богатурова является призыв к диалогу «политико-социологического» и «историко-политического» подходов. М.М. Лебедева, очерчивая предметную область мировой политики, указывает, что эта дисциплина «занимается анализом политической системы мира,.. а также прогнозом тенденций ее дальнейшего развития… одним из центральных ее методов оказывается политологический анализ». М.Ю. Мельвиль и М.В. Ильин настаивают на «компаративизации» мировой политики. Видится логичным дополнить этот перечень ингридиентов новой дисциплины («политический анализ и прогнозирование», «политическая социология»*, «прикладная политология», «сравнительная политология», «политическая история») политической теорией. Этот компонент является основным в курсе «Теория мирового политического процесса», который с середины 90-х гг. читается в Московском Университете Ю.М. Павловым. На мой взгляд, теория мировой политики имеет свои особенности. Главная из них – близость к философскому знанию. Этот аспект очень точно зафиксирован авторами тематического номера «Международных процессов» – «Философия международных отношений». В одноименной заглавной статье номера Э.Я.Баталов обращает внимание на «фундаментальное изменение оснований политического (и не только политического) мира»: «меняются пространственно-временные характеристики политических явлений и процессов», «происходит интенсивное размывание границ между внутренним и внешним» и др. [Баталов 2004]. В этих условиях важнейшее значение приобретает одна из характеристик политической теории, точно сформулированная Т.А. Алексеевой: «политическая теория обладает определенным преимуществами по сравнению с другими отраслями знания о политике, ибо стоит на фундаменте общезначимых закономерностей, позволяющих опереться на опыт, полученный в других, однако социально соизмеримых ситуациях» [Алексеева 2000: 14].
Мировая политика в хронополитическом измерении.
Существенной особенностью сложившегося в современной науке понимания объекта и предмета мировой политики является акцент на новизну мировой политической ситуации, описание сегодняшних тенденций и перспектив политического развития. Эта особенность, в частности, проявляется в характеристиках мировой политики, принадлежащих М.М. Лебедевой. В частности, она считает, что мировая политика «ориентирована на сегодняшний и завтрашний дни», «занимается проблемами современного состояния, а также тенденциями развития мировой политической системы» (курсив мой – И.Ч.) [Лебедева 2003: 4, 56]. Приводимые Лебедевой характеристики действительно применимы к основному течению разработок под рубрикой «мировая политика» – рассматриваются, в основном, отдельные современные проблемы и новейшие исторические тенденции.
Если проанализировать это понимание объекта с точки зрения принципов хронополитики [Валлерстайн 2001, Ильин 1995], то оно оказывается ограниченным масштабом повседневно-реального времени, «эпизодико-геополитического» времени-пространства. Так, Ю.В.Ирхин дает следующее определение мировой политики в пространстве и времени: «Сфера мировой политики как поле мировых политических отношений, единое мировое политико-временное пространство, на протяжении которого или в основных частях которого развертываются основные международные политические действия» [Ирхин 2001: 249], то есть предлагает видеть мировую политику исключительно в синхронном срезе. Подобным образом можно охарактеризовать и точку зрения С.Моргачева: «Чем теснее взаимозависимость субъектов политики и экономики, тем в более едином пространстве-времени они существуют. Это пространство-время не признает государственных границ и идеологических различий» [Моргачев 1989: 120]. Объяснение тому парадоксу, что глобальные процессы рассматриваются в реальном времени, в Повседневности, может быть найдено в создаваемой современными средствами массовой коммуникации непосредственной очевидности мировых событий, эффекте «глобальной деревни». Кроме того, как пишет канадский политолог-международник К. Холсти, «международные события, отраженные в сегодняшних заголовках СМИ, создают ощущение изменения потому, что они не идентичны вчерашним новостям. Масс медиа… функционируют в рамках 24-часового цикла, который препятствует выделению преемственности и акцентирует новизну» [Holsti 1998: 4]. Мы можем без труда различить именно такое восприятие мировой политики, в частности, в суждении М.М. Лебедевой. «Мировая политика – дисциплина, в поле зрения которой сегодняшние политические реалии и тенденции будущего развития мира. Это составляет определенные сложности для ее изучения. Каждый день приносит новые факты о развитии событий в мире, некоторые из которых не совпадают с прежними представлениями и побуждают к переосмыслению тех или иных закономерностей» [Лебедева 2003: 332]. Как бы то ни было, такого рода синхроническое ограничение, на наш взгляд, не позволяет различить некоторые существенные аспекты предмета мировой политики.
В современных дискуссиях о предмете мировой политики намечена проблема объединения потенциала политико-социологического и исторического подходов [Богатуров 2004]. Идея их синтеза нашла поддержку у участников дискуссии. Вместе с тем, чтобы успешно реализовать идею, одного согласия научного сообщества по этому вопросу недостаточно. Сам инициатор дискуссии считает наиболее убедительным тезис о том, что «мировая политика характеризует новое качественное состояние международной среды». Несмотря на то, что, по мнению Богатурова, это состояние формировалось на протяжении веков, предметность мировой политики здесь ограничивается современными международными явлениями. М.М. Лебедева ограничивает предметную область мировой политики «анализом политической системы мира и прогнозом тенденций ее дальнейшего развития», при этом отмечая, что исследования исторических политических систем нужны. «Как следствие, - пишет Лебедева, - важным моментом мировой политики является ее направленность на анализ современных политических вопросов и проблем, ожидаемых в будущем» [Лебедева 2004а]. Один из участников обсуждения, О.Н. Барабанов, принимая идею историчности мировой политики за основополагающую, тем не менее, пытается связать возникновение феномена мировой политики с событиями последних десятилетий, или максимум – столетия. Его концепция истории мировой политики существует в теоретической изоляции от этих современных реалий (по крайней мере, в своем отзыве он не говорит о связи времен) [Барабанов 2004]. Синхронный аспект мировой политики акцентируется и М.В. Ильиным. Таким образом, идея синтеза политико-социологического и исторического подходов в том виде, в котором она сформулирована, пока не оказывает влияния на понимание предмета мировой политики.
Ученые, чьи мнения были приведены, едины в том, что мировая политика представляет собой новую форму организации политических отношений. Однако, на мой взгляд, из этого следует необходимость научного осмысления самой трансформации, то есть появления новых форм политики, возникающих в процессе совокупной деятельности и взаимодействия государств и негосударственных субъектов политики, их преемственности по отношению к традиционным, логики их дальнейшего становления и развития. Именно в таких предметных рамках представляется возможной самореализация мировой политики как научной дисциплины, призванной решать в данном качестве задачи объяснения и предсказания.
Основы для этого хронополитического понимания мировой политики заложены учеными отделения политологии Московского Университета. Автор одной из первых отечественных программ по мировой политике (теории мирового политического процесса), Ю.М. Павлов в этой связи указывает на необходимость изучения мировой политики в синхноническом, диахроническом и конхроническом аспектах [Павлов 1995]. А.П.Кабаченко, впервые поставивший проблему разработки истории мирового политического процесса [Кабаченко 1998] и создавший программу этой дисциплины (утверждена на Ученом совете философского факультета МГУ им. М.В.Ломоносова) считает, что «политический процесс имеет всеобщее распространение и существует как общемировое явление с момента возникновения политических отношений». «За время своего существования он преодолел три глобальные эпохи перехода количественных изменений в качественные, которые сопровождались возникновением новых циклов в процессе развития политических отношений». Таковыми стали «локальный, национальный, региональный и глобальный циклы». В каждом цикле выделяется несколько фаз, которые характеризуются возрастанием роли общественности и убыванием полномочий централизованной власти. Рассматривая мир как политическую целостность, Кабаченко отмечает, что «каждый цикл не только формирует новые элементы политических отношений, но и преобразует прежние и в снятом виде они выступают на новой качественной ступени». На нынешнем витке своего развития мир проходит, по мнению А.П. Кабаченко, государственный уровень национального цикла и имперский уровень регионального цикла, а также завершает структурную фазу цикла глобального [Кабаченко 2001: 110-115].
Аналогичным образом хронополитический анализ современного мира, проделанный М.В.Ильиным, заставляет его «отождествлять международную систему с прихотливым узором, образованным довольно неровной, со множеством перепадов конфигурацией наползающих друг на друга прерывающихся слоев». «Нижний пласт, своего рода основу, - пишет Ильин, - образует геополитическая подстилка… Этому уровню соответствует дополитическое состояние первобытности или «преддверье хронополитики»… Второй пласт составляют культуры… Они представлены племенными и квазиплеменными, например, мафиозными политиями, которые фактически уклоняются от действительной интеграции с современностью… Третий пласт является собственно цивилизационным. Он связан с устойчивыми структурами вписывания культур с одной стороны в геополитическое пространство, а с другой в пространственные конфигурации, образованные коммуникативными инфраструктурами исторических империй». Наконец, «четвертый слой образуют нации» [Ильин 1999].
Такого рода анализ позволяет, в частности, иначе рассмотреть ключевую для современной мировой проблему появления так называемых новых акторов. Многие из них в хронополитической ретроспективе оказываются уже известными: террористические сообщества, внутригосударственные регионы, этнические группы и диаспоры со всей очевидностью могут быть отнесены к локальному уровню, «пласту культур», а, например, за региональными интеграционными объединениями можно разглядеть имперские ореолы. Таким образом, в важнейшем предметном поле современной мировой политики – изучении политической структуры современного мира – обнаруживаются новые значимые аспекты, смысловые связи. Образно говоря, структура современного политического мира понимается не одномерно-поверхностно, а «археологически». Как отмечает М.В.Ильин, «действительно научный анализ политического изменения связан не с фиксированием небывалого (оно заметно невооруженным глазом любому обывателю в режиме его повседневности), а с различением довольно тонких нюансов того, как, почему и зачем воспроизводится старое» [Ильин 1996: 57]. Н.А.Косолапов в курсе «Введение в теорию мировой политики и международных отношений» в качестве одного из главных признаков объекта теории выделяет протяженность во времени. Он предлагает отличный от нашего взгляд на временную определенность предмета исследования. «На всех качественно разных фазах и уровнях развития МО (международные отношения – И.Ч.) неизменно существовали, проявляли себя эволюционировали и оказывали многообразные влияния как бы в трех временных плоскостях сразу: как нечто историческое, надвременное; как один из важнейших отличительных признаков определенной эпохи, периода, социально-экономического уклада; и как весьма конкретный, уникальный комплекс текущих, современных проблем международной жизни и мирового развития. Мало есть других сфер жизнедеятельности человека и общества, в которых история, эпоха и сиюминутное переплетались бы столь нерасторжимо в реальном масштабе времени. Исследователь МО оказывается перед труднейшей методологической и теоретической задачей: какой бы период МО он не изучал, возникает проблема вычленения из этого нераздельного комплекса отношений «истинно сегодняшних», текущих» [Косолапов 1998: 64]. Однако, несмотря на иной акцент в понимании предмета исследования, Н.А. Косолапов в своем рассуждении учитывает более масштабные диапазоны темпоральности; более того, именно их познание служит основой выделения определенности современных международно-политических отношений. Кроме того, историческое и эпохальное сегодняшней мировой политике присутствуют не подспудно, а непосредственно – это происходит в ситуации кризиса системы.
Реинкарнацию исторических форм политических отношений и политической организации возможно рассматривать в связи с критическим периодом в динамике мировой политической системы. Например, М.Чешков считает «взрыв исторического полиморфизма» значимым элементом картины «альтернативного бифуркационного процесса трансформации» глобальной общности. «Это явление, парадоксально присущее завершению социальной стадии эволюции, - пишет Чешков, - вытекает из особенностей пространственно-временных измерений глобальной общности. Если для ее исходного типа (глобальной общности эпохи индустриализма и модернизма – И.Ч.) были характерны время-стрела и подчиненное, так сказать, ей планетарное пространство, то принципиальная разнородность состава создает новый хронотоп. Для него характерны множественность времени и пространства и их пульсирующий характер. Пульсация пространства проявляется в том, что оно одновременно о раздвигается за пределы планеты, и сужается до субнациональных локусов; социальные явления как бы отрываются от пространства, обретая планетарный масштаб (детерриторизация и глобализация капитала), и вместе с тем сужаются, локализуясь в миниатюрных этногосударствах. Пульсация времени усложнена наложением двух временных механизмов – синхронного и диахронного. Работа первого из них задается полисистемной организацией и целостностью глобальной общности; работа второго имеет основанием тенденцию к «развитию через равноразличия». Разворот синхронности в диахронность» … становится одной из задач любого локального социума, особо сложной для социалистических стран. Одновременно с разворотом временной оси пространственная ось тоже поворачивается – и так же медленно – из вертикали (отношения неравенства) в горизонталь (отношения равенства)» [Чешков 1999: 53]. Иными словами, если на протяжении Нового времени более или менее однозначно доминировала одна из исторических форм политической организации – национальное государство и межгосударственная система, то с ее кризисом политический реликт теряет свой музейный статус и становится активным участником мировых процессов.
Вообще же представляется, что определение мировой политики не должно отталкиваться исключительно от глобальности, указания на географически-планетарный характер мировой политики. Исторические политики были в своем смысле мировыми. Иными были как географические, так и социально-политические представления о мире. В этом отношении можно обратиться за аргументами и к современным миросистемным теоретикам, утверждающим, что объект их исследований существует пять тысяч лет [The World System1996]. У племенных протополитических структур был свой мифический мир, исторические империи мыслили себя мировыми, даже универсальными. «Политика» Аристотеля – это «мировая» политика, поскольку в полисе он видел «высшее завершение» и «наивысшее существование» политики [«Политика» I, 8]. Вполне убедительно звучит и тезис о том, что мировая политика стала таковой в эпоху Великих географических открытий. Например, Модельски упоминает в данной связи договор между Испанией и Португалией в Тордесильясе в 1494 г., оформивший, по его мнению, первый глобальный политический режим [Modelski 1987: 25]. Именно подобного рода переделы мира и расширение доли Германии в них подразумевались немецкой Weltpolitik, концептуализированной в конце XIX века [Максаковская 1999]. Указания на большую культурную разнородность, высокую сложность структуры современных обществ по сравнению с теми, что входили в состав империй, носят количественный характер. Качественно различается именно способ организации: племя, империя, международная система.
Значение хронополитики для мировой политики не исчерпывается изучением эволюционных форм политической организации. Хронополитика может пониматься как конструктивная деятельность, направленная на обеспечение социально-политического развития, которая приобретает особую значимость и перспективность в условиях кризиса [Чихарев 2003, 2004]. В отличие от «монологических» схем классической социальной науки, обосновывавших подобного рода деятельность с позиций объективного познания законов истории, современная хронополитика подразумевает процесс согласования различных политических курсов развития в процессе строительства «общего будущего». В данном смысле позиция М.В. Ильина, который видит в мировой политике «появление нового аспекта Политического – организации и взаимодействия (конкуренции и согласования) политических курсов (policies), ориентированных на обеспечение альтернатив политического поведения» (курсив в оригинале – И.Ч) вызывает поддержку. С другой стороны, этот аспект политического существует, во многом, виртуально. В таком качестве можно рассматривать относительно небольшое число государств с их субнациональными элементами (это, прежде всего, государства, регионы и даже некоторые муниципалитеты стран Европейского Cоюза), а также сеть международных организаций. В остальном, преобладают односторонние курсы, основанные на партикулярных интересах, и их экстремальные альтернативы. В этом отношении нельзя не согласиться с мнением А.Д. Богатурова, который пишет, что «всемирная угроза сетевого терроризма и коррупция транснациональных финансовых сетей, отравленных наркоденьгами, могут самым неожиданным образом создать в мире стимул к союзу всех государств против всех криминализированных трансгосударственных сетевых субъектов, что вряд ли приведет к ослаблению государствоцентризма в международной системе» [Богатуров 2004]. Бесспорным достоинством хронополитического подхода видится то, что он не отрицает ни одну из форм политической организации, в том числе – межгосударственное взаимодействие. Логичным следствием его применения является понимание того, что современная политическая стратегия должна существовать, говоря языком Дж. Розенау, в двух мирах – в реальном (реалистском) и желаемом (конструктивистском). Например, укрепление суверенитета Российской Федерации и других стран не означает и не должно означать отрицания мировой политики. Так, создание федеральных округов как мера, направленная на усиление вертикали власти, имела следствием формулирование современной стратегии развития, в частности, Северо-Западного ФО. В рамках этой стратегии осуществляется и транснациональное взаимодействие, например, в рамках программы «Северное измерение» [Чихарев 2001]. Современные государства, сохраняя свой суверенитет, проводят политику и воспринимают влияние в целом ряде сфер или измерений, не сводящихся к «высокой политике» и не всегда определяющихся ею. Именно в этой области происходит тестирование новых организационных форм политики, которые могут стать мировыми.
Алексеева Т.А. Современные политические теории. М., 2000.
Барабанов О.Н. 2004. Между Клинтоном и Бушем, или Как преподавать мировую политику? – Полис, №6
Баталов Э.Я. 2004. Философия международных отношений. – Международные процессы, Т.2, №1.
Богатуров А.Д. 2004. Понятие мировой политики в теоретическом дискурсе. – Международные процессы, Т.2, №1.
Валлерстайн И. 2001. Изобретение реальностей времени-пространства: к пониманию наших исторических систем. – Время мира: Альманах современных исследований по теоретической истории, макрососциологии, геополитике, анализу мировых систем и цивилизаций. Вып.2: Структуры истории. Новосибирск, 2001.
Делез Ж. 1998. Складка: Лейбниц и барокко. М.
Ильин М.В. 1995а. Очерки хронополитической типологии. Ч.I. Основания хронополитики. М.
Ильин М.В. 1995б. Очерки хронополитичеcкой типологии. Ч.II. Хронополитическая перспектива. Ч.III. Тенденции и перспективы отечественной хронополитики. М.
Ильин М.В. 1996. Хронополитическое измерение: за пределами истории и повседневности. – Полис, №1
Ильин М.В. 1999. Глобализация политики и эволюция политических систем. – Питирим Сорокин и социокультурные тенденции нашего времени. / Международный симпозиум, посвященный 110-летию со дня рождения Питирима Сорокина. М.-СПб.
Ильин М.В. 2004. Слуга двух господ. О пересечении компетенций политической науки и международных исследований. – Полис, №5
Ирхин Ю.В. 2001. Теоретические основы и тенденции мировой политики в эпоху глобализма. – Ирхин Ю.В. (ред.) Авторские программы учебных курсов по политологии. М.
Кабаченко А.П. 1998. История мирового политического процесса (к постановке проблемы). – Вестник Московского Университета. Сер. 12. Политические науки, №1.
Кабаченко А.П. 2001. Политический процесс и политическая система: источники саморазвития. – Вестник Московского Университета. Сер. 12. Политические науки, №3.
Косолапов Н.А. 1998. Международные отношения: эпистемология и методы исследования. – Мировая экономика и международные отношения, №3.
Лебедева М.М. 2003. Мировая политика. М..
Лебедева М.М. 2004а. Предметное поле и предметные поля мировой политики. – Международные процессы. Т.2, №2.
Лебедева 2004б. Проблемы развития мировой политики. – Полис, №5
Лебедева М.М., Мельвиль А.Ю. 1999. Сравнительная политология, мировая политика, международные отношения: развитие предметных областей. – Полис, №4.
Максаковская Е.Д. 1999. «Мировая политика» и германский либерализм в конце XIX - начале ХХ вв. – Международный исторический журнал, №4.
Моргачев С. 1989. Пространство, время и поле в мировой политике. – Мировая экономика и международные отношения, №7.
Павлов Ю.М. 1995. Тематика курса «Мировой политический процесс». –Вестник Московского Университета. Сер. 12. Политические науки, №6.
Павлов Ю.М. 1998. Мировая политика и международная экономика. М..
Павлов Ю.М. 2001. Мировой политический процесс: современные тенденции и пути их изучения. // Вестник Московского Университета. Сер. 12. Политические науки, №5.
Сморгунов Л.В. 2002. Современная сравнительная политология. М.
Состязание новых и старых политик мирового развития. Материалы международной интернет-конференции. 2003. М.
Фуко М. 1996. Воля к истине. М.
Цыганков П.А. 1995. Мировая политика: содержание, динамика, основные тенденции. - Общественные науки и современность, №5.
Цыганков П.А. 1998. Глобальные политические тенденции и социология международных отношений. – Цыганков П.А. (ред.) Международные отношения: социологические подходы. М.
Цыганков П.А. 2002. Происходит ли конвергенция политологии, Международных отношений и Мировой политики? – Материалы научного семинара «Международные отношения, мировая политика и сравнительная политология: эволюция предметных областей». МГИМО(у). http://www.mgimo.ru/rf1/index.asp?KOD=180
Чешков М.А. 1999. О видении глобализирующегося мира. – Мировая экономика и международные отношения, №4.
Чихарев И.А. 2001. Экологическое измерение в североевропейском региональном сотрудничестве. – Вестник Московского Университета. Сер. 12. Политические науки, №3.
Чихарев И.А. 2003. Хронополитические исследования: опыт синтеза. // Полис, №6.
Чихарев И.А. 2004. Хронополитика: к пониманию трансформации в мировой политике. – Вестник Московского университета. Сер. 12. Политические науки, №3.
Binder L. et al. 1971. Crises and Sequences in Political Development. Princeton.
Frank A.G., Gills B.K. 1996 The World System: Five Hundred Years or Five Thousand? L., N.Y.
Holsti K.J. 1998 The Problem of Change in International Relations Theory. – Institute of International Relations. The University of British Columbia. Working Paper No.26, December.
Modelski G. 1987. Long Cycles in World Politics. Seattle; L.
Modelski G. 1995. From Leadership to Organization: The Evolution of Global Politics. – Journal of World Systems Research, Vol.1. №7.
Modelski G. 1996. Time, Calendars and International Relations: Evolution of Global Politics in the 21st Century. Paper presented at the 37th annual convention of the International Studies Association in San Diego, April 16-20. 1996 http:// faculty.washington.edu/modelski/
Ougaard V., Riggot H. (eds.) 2002. Towards a Global Polity. Routledge.
Drori G., Meyer J., Ramirez F., Schofer E. 2003. Science in the Modern World Polity: Institutionalization and Globalization. Stanford.


* Этот аспект «мирового политического» был подробно рассмотрен на международной конференции, посвященной «политикам мирового развития», global development policies [Мировое развитие 2004].
* В рамках политико-социологического подхода к мировой политике можно рассматривать, по мнению Богатурова, политико-психологические, а также политико-культурные и антропологические направления мирополитических исследований.
 
Свежие публикации

Top!