Вторник, 21 Ноябрь 2017
ПЕРВЫЙ В РОССИИ САЙТ, ПОСВЯЩЕННЫЙ МИРОВОЙ ПОЛИТИКЕ
 
Главная arrow Работы студентов и аспирантов arrow Чарльз Краутхаммер - Возвращение однополярности

МИРОВАЯ ПОЛИТИКА: ИСТОРИЯ, ТЕОРИЯ, ПЕРСПЕКТИВЫ


Дискуссионная трибуна
Мировая политика в лицах
Лидерство в мировой политике
Геополитические доктрины
 
Материалы
Библиотека
Сравнительная политология
Теория Мирового Политического Процесса
Работы студентов и аспирантов
 
Поиск по сайту
Авторизация





Забыли пароль?
Статистика
посетителей: 1295109
Чарльз Краутхаммер - Возвращение однополярности Версия для печати Отправить на e-mail
Пятница, 08 Май 2009

Перевод выполнен студенткой 307 группы факультета политологии  Старостиной Александрой

Предполагалось, что старый биполярный мир породит многополярный мир с силой, рассредоточенной по новым центрам в Японии, Германии (и \ или Европе), Китае и России. Предположение оказалось ошибочным. Мир после холодной войны не многополярный. Он однополярный. Центр мировой силы – неоспоримая супердержава США, связанные со своими западными союзниками. «Однополярный момент», 1990 .

В конце 1990 года, незадолго до распада Советского союза, было ясно, что мир, который мы знаем в течение половины столетия исчезает. Вопрос заключался в том, что придет ему на смену. В то время я предположил, что мы уже находимся на пути к однополярному миру. Разрыв в силе между ведущей страной и всеми остальными государствами был таким беспрецедентным, что это привело к международной структуре, уникальной для современной истории – однополярности.

В то время данный тезис рассматривался либо как безмерный оптимизм, либо как простое американское высокомерие. Обыкновенный здравый смысл подсказывал, что с упадком советской империи биполярность второй половины 20-го века уступит место многополярному миру. Сторонники школы деклинизма1 , под руководством Пола Кеннеди, утверждали, что Америка, страдающая от «имперского перенапряжения»2 уже была в относительном упадке. Азиатский энтузиазм, распространяемый (среди прочих) Джеймсом Фаллоусом, видел второе пришествие Восходящего Солнца. Лучше всего выразился сенатор Поль Тсонгас, сказав: «Холодная война кончилась, Япония победила».
Они были неправы, и никто так убедительно не доказал этого, как сам Пол Кеннеди в отречении, опубликованном ранее, в этом году. «Никогда не существовало ничего подобного этому неравенству силы, ничего» - сказал он о положении Америки в мире на данный момент. Империя Карла Великого была в пределах западноевропейского пространства, Римская империя простиралась дальше его границ, но существовала другая великая империя в Персии и большая империя в Китае. Следовательно, нельзя проводить сравнение3. Однако в этом убеждены не все. Самюэль Хантингтон утверждал в 1999 году, что мы стоим на пороге не однополярного, а «унимногополярного мира»4. Тони Джудт насмешливо пишет о «гордости однополярностью и гегемонией», которую слышно сегодня в Вашингтоне5. Но так Стивен Брукс и Вильям Вольфорц обсуждают в последнем обзоре тех, кто отрицает однополярность и поступает так, только применив нелепый стандарт о  том, что Америка способна достичь всех целей совершенно самостоятельно. Подобный стандарт не для однополярности, а для теологии. Среди людей и в контексте истории второй половины тысячелетия текущая структура международной системы ясна: если сегодняшнее американское первенство не создаст однополярности, то потом такой возможности уже не будет6.

Я рискнул предположить, что второй особенностью нового мира после Холодной войны будет возрождающийся американский изоляционизм. Я был неправ. Оказывается, что новой нормой для Америки стало не отстранение, как после Первой Мировой войны, а присутствие, как после Второй мировой войны. В 1990-х Пэт Бьюкенен отверг изоляционизм 1930-х.

Наконец, я предполагал, что третьей чертой этого нового однополярного мира будет скорее повышение, а не понижение угрозы войны, эта угроза будет проистекать из нового источника – оружия массового уничтожения, которое имеют в своем распоряжении государства-изгои. Это произвело  революцию в международных отношениях, так как в прошлом таким оружием владели только великие державы, представляющие реальную угрозу для мировой безопасности.
Что с нами будет 12 лет спустя? Две определяющие черты мира после Холодной войны остаются: однополярность и государства-изгои, имеющие оружие массового уничтожения. Конечно, эти характерные черты стали еще более выраженными. Вопреки ожиданиям, США не находились в упадке, их доминирование сильно увеличивалось. Во время нашего бездействия в 1990-х проблема наличия у государств-изгоев оружия массового уничтожения резко обострилась. Таким образом, мы находимся в преддверии войны, где впервые может быть применено оружие массового уничтожения.

Истинная геополитическая структура мира после Холодной войны … один полюс мировой силы, который состоит из США – вершины  индустриального Запада. Точнее США, а позади них Запад. «Однополярный момент», 1990

Однополярность после событий 11 сентября 2001 года
Не существует необходимости еще раз подробно излагать об усилении однополярности в 1990-х годах. Япония, чьи претензии на власть обосновывались исключительно экономикой, находилась в экономическом упадке, в Германии – стагнация, Советский союз прекратил свое существование, сократившись до меньшей по территории и значительно ослабленной России. Европейский союз решал внутренние проблемы, создавая большой интеграционный проект, за счет военного потенциала ЕС создал мощную социальную инфраструктуру. Усиливался только Китай, развивавшийся до настоящего времени с отставанием. Необходимы будут десятилетия, прежде чем Китай сможет бросить вызов американскому первенству – и это при предположении, что его рост продолжится в том же объеме.

Результат – доминирование одной страны, чего прежде никогда не было. Даже ведущее положение Великобритании могло быть оспорено соседними великими державами. У Британии армия была меньше, чем у всех стран Европы вместе взятых, ее военно-морские силы были эквивалентны флотам двух соседних стран, соединенным вместе. На сегодняшний день расходы Америки на вооружение превышают расходы двадцати вместе взятых государств. Ее флот, военно-воздушные силы, космическая мощь являются непревзойденными, технологии непреодолимыми. Америка доминирует в каждой сфере: военной, экономической, технологической, дипломатической, культурной и даже лингвистической. Множество стран пытается достичь того же уровня развития интернета.

Американское первенство не осталось незамеченным. В 1990-х именно Россия и Китай осуждали однополярность в своих редких общих официальных сообщениях. В начале нового тысячелетия это обсуждалось всеми странами. Французский министр иностранных дел назвал Америку не сверхдержавой, а гипердержавой. Основным беспокойством внешнеполитических ведомств стран стало осознание и проживание с 800 пудовой американской гориллой.

События 11 сентября лишь усилили ассиметрию. Усиление произошло по трем направлениям.

Во-первых, и это наиболее очевидно, события 11 сентября привели к демонстрации прежде скрытой американской военной мощи. В Косово, первой войне, проходившей исключительно в воздухе, Америка победила. Война показала, что Америка совершила значительный скачок в развитии военной мощи (и усилила разрыв, который существовал между американским и европейским военным потенциалом). События 11 сентября позволили Америке с усиленной яростью продемонстрировать свою мощь в Афганистане. Будучи относительно мирной промышленной республикой, США не искали возможности для демонстрационных войн, войны были навязаны Америке событиями 11 сентября. В ответ, Америка показала, что в радиусе 7000 миль и с минимальными потерями она может разрушить в течение недели жесткий, фанатичный режим с географическими и климатическими преимуществами и превратить его в «кладбище императоров».

Подобная сила могла быть продемонстрирована и раннее, но этого не происходило. «Я разговаривал с предыдущей администрацией США» - коротко сказал В. Путин после событий 11 сентября. Путин указал на проблему, связанную с Бен Ладеном. Они беспомощно разводили руками и говорили, что Талибан не выдает его, и они ничего не могут сделать, что удивило Путина, он сказал, что если Талибан его не выдает, нужно что-то делать самим7. Ничего не делалось, однако президент Клинтон и его администрация, возражали и отрицали свою бездеятельность. Даже 1998 года, когда бомбилось африканское посольство, было недостаточно, чтобы мобилизовать американцев на серьезную борьбу с терроризмом. Новая администрация Буша тоже не обратила внимания на массовых жертв терроризма (и рекомендации Комиссии США по национальной безопасности), хотя данная проблема заслуживала первоочередного внимания. Без событий 11 сентября гигант, возможно, спал бы дольше. Миру были бы известны размер и потенциал Америки, но не ее жестокость и силовой потенциал (например, Пол Кеннеди начал уважать американскую мощь в связи с афганской кампанией).

Во-вторых, события 11 сентября продемонстрировали новую форму американской силы. Центр экономики США подвергся удару, Конгресс пребывал в нерешительности, правительство ушло в подполье, страна была парализована и запугана. Тем не менее, в течение нескольких дней возобновилась торговля, экономика стала восстанавливаться, президент мобилизовал нацию, и Конгресс незамедлительно подписал новую большую мировую кампанию против терроризма. Пентагон начал планировать вооруженный ответ на данные события, когда тлел его разрушенный западный фасад.

Америка долго воспринималась как неуязвимая, эта иллюзия была разрушена событиями 11 сентября 2001 года. Но демонстрация своих укрепляющихся сил – экономики и политической системы, глубокой и фундаментальной стабильности, которая может вернуть к нормальной жизни в течение нескольких дней, все это показывает, что понятие неуязвимости приобрело новый смысл. Оно преобразовалось из непроницаемости в гибкость, продукт непревзойденных человеческих, технологических и политических резервов.

Третье следствие событий 11 сентября заключалось в том, чтобы ускорить реорганизацию ведущих стран, дружественных США. В 1990 основным союзником Америки был альянс стран, членов НАТО. Десятилетие спустя численность альянса выросла за счет включения стран, бывших членов ОВД. Однако, некоторые из крупных держав остались нейтральными. Россия и Китай играли с идеей «антигегемонистического союза». Российские лидеры наносили показные визиты в регионы  старой советской империи, такие как Куба и Северная Корея. Индия и Пакистан, к которым из-за их испытаний ядерного оружия, прохладно относились США, были сосредоточены на межгосударственных проблемах. Но после событий 11 сентября стали звонить наблюдатели. Пакистан немедленно принял стратегическое решение присоединиться к американскому лагерю. Индия выразила аналогичную готовность, предложив США базирование, привилегии в полетах, и степень сотрудничества, неслыханную за последние 50 лет неруистского преклонения перед антиамериканским неприсоединением. Путин, увидев совпадение интересов в борьбе против исламистского радикализма, и возможность получить признание в западном лагере резко переориентировал российскую внешнюю политику по отношению к США (Россия была вознаграждена большим влиянием в НАТО и молчаливым американским признанием российских интересов в «ближнем зарубежье»). Китай, остававшийся еще более отдаленным, тоже нашел общие интересы с США в борьбе с исламистским радикализмом и сотрудничеством в войне с террором. Китай отошел от соревнования с Америкой в районе Тихого океана.

Изменение моделей подчеркивает историческую аномалию американской однополярности. Исторический опыт гегемонии показывает, что она неизбежно порождает уравновешивающую коалицию более слабых государств, последние примеры – против Наполеона и против Германии (дважды в 20 веке). Природа не терпит вакуума, история не терпит гегемонии. Тем не менее, в течение первого десятилетия американской однополярности не сложилось уравновешивающей силы. Напротив, великие державы присоединились к США, особенно после событий 11 сентября.

Самым важным новым элементом в мире после Холодной войны является появление новой стратегической обстановки, отмеченной быстрым увеличением количества оружия массового уничтожения…. Рост количества оружия массового уничтожения, а также способы его поставки создают единственную существенную угрозу мировой безопасности - основы наших жизней. Это делает новый международный порядок не империалистической мечтой или фантазией Вильсона, а предметом предусмотрительности. Запад постепенно понимает, что существует необходимость в установлении некоторого нового режима, контролирующего данное оружие и тех, кто им размахивает… Ирак… это прототип новой стратегической угрозы. «Однополярный момент», 1990.

У американской гегемонии нет серьезных врагов, исторической давности первого порядка. Однако она сталкивается с серьезной угрозой своему господству, по сути, с угрозой своей безопасности. Угроза исходит из отдаленного источника – острова государств-изгоев (некоторые из которых связаны с транснациональными террористами), владеющих оружием массового уничтожения. Данная угроза не тривиальна, она является опасной для США, потому что для американского господства в целом и для постоянно демонстрируемой гибкости существует вещь, которой США могут и не выдержать – обезглавливание. Взрыв ядерного оружия в главных городах, распространение сибирской язвы или оспы среди всего населения является экзистенциальной угрозой. Пожалуй, это единственная угроза для Америки, как для гегемонии и даже как для современного общества. Однополярность исторически уникальна.

Конечно, банально говорить о том, что современные технологии сжимают мир. Но очевидное заключение, что в сжатом мире разделение между региональными супердержавами и великими державами значительно сузилось и редко расширяется. Ракеты сокращают расстояния. Ядерное (химическое, биологическое) оружие умножает силу. И то и другое можно купить на рынке. Следовательно, геополитическая карта бесповоротно изменилась. 50 лет назад, Германия, центрально расположенная, индустриально развитая, плотно заселенная, представляла угрозу для мировой безопасности и для других великих держав. Непостижимо, что относительно маленькое ближневосточное государство, полностью заимствовавшее индустриальную базу, способно на большее, чем угроза своим соседям. Ключевой момент наступающей эры состоит в том, что относительно маленькие, периферийные, отсталые государства способны быстро появиться не только как угроза региональной безопасности, но как угроза мировой безопасности. «Однополярный момент», 1990

Оружие массового уничтожения не является новым, так же как и государства – изгои. Но они связаны. У нас был  50-летний опыт наличия ядерного оружия, но в контексте биполярной системы, которая обеспечивала предсказуемость и, если существовал риск, стабильность системы. Мы только сейчас вступили в эпоху, где существует возможность массового уничтожения, что ставит под угрозу мировую безопасность и господство державы, данная возможность находится в руках маленьких периферийных государств.

Что значит для американской внешней политики это сочетание уникальных обстоятельств – однополярности и быстрого распространения ужасного оружия? Первая и необходимая задача – защититься от этого оружия. Катализатором к осуществлению этого снова послужили события 11 сентября. В течение 1990-х существовало предположение, что оружие массового уничтожения не представляет угрозы, так как останутся традиционные механизмы сдерживания. События 11 сентября показали возможность наличия будущих врагов, имеющих оружие массового уничтожения, ничем не сдерживаемых и потенциально скрытых. 9\11 террористы-смертники были неуправляемыми, организатора последующего распространения сибирской язвы не обнаружили. Возможный союз государств-изгоев с такими же неуправляемыми и необнаружимыми, возможная передача им оружия массового уничтожения представляет собой новую стратегическую ситуацию, которая требует новой стратегической доктрины.

Кризис однополярности

Любое решение должно включать три элемента: отрицание, разоружение и защиту. Во-первых, мы вынуждены развить режим, сходный с Координирующим комитетом по контролю над экспортом (COCOM), препятствующий появлению высоких технологий в таких государствах. Во-вторых, государства, которые приобрели оружие, так или иначе должны будут или подчиниться строгому внешнему контролю или разоружиться. Заключительной задачей является развитие систем ПРО и ПВО, защищающих от подобного оружия, которое вышло из-под контроля Запада. Нет альтернативы противостоянию, сдерживанию и, если необходимо, разоружению государств, которые угрожают и используют оружие массового уничтожения. Нет никого, кто делал бы это, кроме США, поддерживаемых союзниками, объединившими усилия. «Однополярный момент», 1990

Соответственно, события 11 сентября повлекли за собой появление не одной, а целого ряда новых доктрин. Первым появился ультиматум «кто не с нами, тот против нас» любому государству, которое помогает, и предоставляет убежище террористам, способствует террористической деятельности. Затем, упреждающий удар по любому государству-врагу, которое имеет оружие массового уничтожения. И сейчас - изменение режима в таком государстве.
Смелость этой политики - или, как считает мир высокомерие – захватывает дух. Говорят, что американский антитеррористический ультиматум деспотический и позволяет везде произвольно применять американскую силу. Считается, что такое преимущество нарушает традиционные положения о справедливой войне. Как утверждает Генри Киссенджер, изменение режима грозит 350 годами пост-Вестфальской международной практики. Взятые вместе они составляют беспрецедентное утверждение американской свободы действия и категорическое утверждение новой американской однополярности.

Безусловно, это не единственный пример американской однополярности. До событий 11 сентября администрация Буша действовала односторонне, но по менее важным вопросам, таким как Киотский протокол, Конвенция о биологическом оружии, а также с меньшей неразумностью (bluntness), как в затянувшихся переговорах с Россией  по вопросу размещения ПРО. Речь «ось зла» 29 января вывела  односторонность на новый уровень. Скрытое негодование американским упрямством перестало быть скрытым. Американское господство, которое раньше, если и не приветствовали, то терпели, сейчас вызывает ненависть и раздражение даже в дружественном регионе, таком, как Европа. Некоторые полагают, что мы пришли к концу безоппозиционного благодатного периода, в котором Америка находилась во время однополярности8.

В общем, после 9\11 американская односторонность создала первый кризис однополярности. Все вращается вокруг одного центрального вопроса однополярной стадии, кто будет определять цели гегемона. Проблема не только в линии поведения, но и в цели. Министр обороны Дональд Рамсфельд дал классическую формулировку односторонности, когда сказал (относительно афганской войны и войны с терроризмом, но в общем, принцип универсален), что «задача определяет коалицию, мы соглашаемся дружить везде, где находим друзей, но при условии, что они помогают нам в решении нашей задачи. Задача на первом месте и мы решаем ее».

Сравните с классическими принципами многосторонности на практике: решение США в феврале 1991 завершить войну в Персидском заливе. Так как иранская армия бежала, первое, что должна была определить администрация Буша это конечная цель: освобождение Кувейта или смена режима в Ираке. Остановились на Кувейте. Почему? Потому что, как объяснил Брент Скоукрофт, дальнейшее движение разрушило бы коалицию, так как шло вразрез с обещаниями, которые мы дали союзникам и нарушало резолюцию ООН, согласно которой мы действовали. «Добавь мы оккупацию Ирака и свержение Саддама Хусейна к тем целям, которые были, – написал Скоукрофт в Washington Post 16 октября 2001 года – наши арабские союзники отказались одобрить вторжение в арабскую страну и покинули бы нас. Коалиция определила задачу.

Кто сегодня определяет цели Америки? Это второстепенный вопрос, но он напрямую ведет к фундаментальному вопросу политики. Если коалиция – независимо от того НАТО это или более широкий Западный союз, специально привлеченная команда, такая как союз в Персидском заливе, ООН или международное сообщество – определяет миссию Америки, у нас одно видение роли Америки в мире. Если же, с другой стороны, миссия определяет коалицию, то видение роли Америки у нас совершенно другое.

Велика доля тех, кто сомневается в законности американского одностороннего действия, но с готовностью одобряет действия, предпринятые мировым сообществом сообща. Почему американцам важно, чтобы их действия получали одобрение Совбеза, Дэн Сяопина или мясников с площади Тяньаньмэнь мне непонятно. Но для многих американцев это важно. Скорее всего, так происходит по внутренним причинам, так как американские политические лидеры пытаются замаскировать односторонность, выдавая ее за многостороннее действие. Опасность состоит в том, что они могут поверить в собственную отговорку. «Однополярный момент», 1990

Либеральный интернационализм
Для многих американцев многосторонность это не притворство. Напротив, она стала основным положением школы либеральных интернационалистов американской внешней политики. В дебатах октября 2002 по поводу разрешения использовать в Ираке силу, демократический председатель комитета по делам вооружений в Сенате Карл Левин предложил обязать президента действовать только с предварительного одобрения Совбеза ООН. Сенатор Эдвард Кеннеди выразил это кратко, обращаясь к Джону Хопкинсу, Школа перспективных международных исследований 27 сентября: «Я дождусь заключительной рекомендации Совбеза ООН, прежде чем я скажу, как я буду голосовать».
Подобная логика приводит в замешательство. Как именно Совбез ООН может наделить американские действия моральным авторитетом? Совбез ООН – это собрание великих государств, преемников победителей во Второй мировой войне. Они управляют миром в собственных интересах. На деле Совбез является лишь комитетом, и случаи, когда он на самом деле эффективен, очень редки. Какая логика делает его хранилищем международной этики? Как может одобрение Франции и России, действующих рационально, и в собственных интересах в Ираке, (в основном нефть и инвестиции) придать законность вторжению.

Этот вопрос возник у меня 12 лет назад, он волнует меня и сейчас. Все же такого рода логика доминировала в переходные годы при Клинтоне. 1990-е отмечались навязчивой идеей «международной законности», как сказано в той или иной резолюции Совбеза ООН. Возьмем давний забытый пример: после иракской провокации в феврале 1998 президент Клинтон произнес речь в Пентагоне, заложив основание для нападения на Ирак (одно из многих, которые так и не были использованы). Как оправдание для использования силы - необходимость воплощать в жизнь иракские обещания, данные в условиях соглашения о перемирии в Персидском заливе, он процитировал: «ООН потребовала – не США – ООН» (“the United Nations demanded - not the United States - the United Nations.”). Отметьте формулировку. Вот президент самой могущественной страны на земле останавливается на середине предложения, чтобы подчеркнуть приоритет обязательств, принятых в ООН, над теми, что приняты в США.

Неудивительно было услышать такое от президента, который в первой речи при вступлении в  должность обещал американское действие, в случаях, когда воле и совести международного сообщества бросают вызов. В начале правления Клинтона Мадлен Олбрайт сформулировала представление о либеральной школе интернационализма, стоявшей тогда у власти, как об «утвердительной многосторонности». Ее основная дипломатическая деятельность – стремление к подписанию огромного количества универсальных договоров по химическому и  биологическому оружию, ядерным испытаниям, проблемам окружающей среды, минам и т.д. Ее  традиционный стиль – консультации: известно, что Клинтон отправлял госсекретаря Уоррена Кристофера в долгие командировки (например, по вопросам Балканской политики) или бесконечные поездки в Дамаск для проведения консультаций; но секретарь неизменно «возвращался домой с пустыми руками» и успокаивался. Принципиальной целью школы было создание международного гражданства: существовало убеждение, что по многочисленным вопросам внешней политики мы не можем делать Х, так как это приведет нас к изоляции. Таким образом, в 1997 году Сенат принял конвенцию по химическому оружию, хотя даже сторонники конвенции полагали, что она утратила силу, ее приняли, так как все остальные уже подписали конвенцию, и отказ от ратификации оставил бы нас в изоляции. Самоизоляция выглядела как истощение и казалась подозрительной.

Урок изоляции произошел во время переговоров по поводу соглашения о фугасах в Осло, 1997. Редкое сопротивление, в достаточно интересной форме, высказала Финляндия. Увидев, что соседи осуждают Финляндию за отказ от запрета фугасов, премьер министр Финляндии насмешливо заметил, что это очень удобное положение для других Скандинавских стран, которые хотят, чтобы Финляндия стала их миной. Во многих частях света единственной защитой для американских солдат являются наземные мины. Главной причиной, по которой мы против соглашения о фугасах, является необходимость использования нами этих наземных мин в демилитаризованной зоне в Корее. Швеция, Франция и Канада могут не переживать по поводу того, что из-за агрессии Северной Кореи гибнут тысячи их солдат. Как господствующая держава и гарант мира там, где не ступает нога шведов, нам нужно такое оружие, которого больше ни у кого не будет. Наше уникальное положение в мире не позволяет нам признать бессодержательную банальность союзников, которые недостаточно искренни и считают, что они живут под охраной американского государства. Это часто оставляет нас «изолированными».

Многосторонность -  это средство либеральных интернационалистов по спасению нас от такого позорного положения. Но суть императива многосторонности не является просто психологической. У нее есть ясная и последовательная геополитическая цель. Именно средства определяют цели. Средствами являются интернационализм (моральное, юридическое и стратегическое первенство международных институтов по отношению к государственным интересам), законность (вера, что основа стабильности – законы, соглашения, заключение международных контрактов), что служит более широкому видению – реорганизация международной системы по образцу государственного гражданского общества. Императив многосторонности стремится установить международный порядок, базирующийся не на суверенитете и власти, а на взаимозависимости. Новый порядок, как сказал госсекретарь Корделл Халл после возвращения с московской конференции 1943 года, отменит потребность в сферах влияния, союзах, необходимых для равновесия сил.

Либеральные интернационалисты через многосторонность пытаются выйти за рамки государственной политики, узких национальных интересов и, в конечном счете, за рамки государства, как такового. Национальное государство выглядит как некоторый архаический остаток анархического прошлого, как оскорбление  представлению, что международная арена и есть дом. Вот почему либеральные мыслители рассматривают эрозию суверенитета, обещанную новыми информационными технологиями и беспрепятственным движением капитала через границы. Они приветствуют размывание суверенитета, как путь к новому глобализму, управляемой, юридически связанной международной системе, разрушающей форму внутригосударственного общества9.

Самый сильный суверенитет, безусловно, у американской супердержавы, вот почему интернационалисты чувствуют сильный дискомфорт от американского доминирования. Чтобы достигнуть их взглядов Америка тоже - Америка особенно - должна быть адаптирована под их представления. Их проект состоит в том, чтобы ограничить Америку, создавая запутанные сети взаимозависимости, удерживая Гулливера бесчисленными нитями, которые ослабляют его чрезмерную  власть. Кто после всего этого будет ограничен соглашением по ПРО и по фугасам? Северная Корея?

Подобное представление либерального интернационалиста – многостороннее надевание наручников на американское государство – как заметил Роберт Каган, доминирующее представление в Европе10. Можно было это ожидать, учитывая слабость Европы и силу Америки. Но было бы ошибкой рассматривать такое представление только как европейское. Идея нового международного сообщества с самоуправляющимися институтами и самопредписанными нормами - представление, требующее приведения американской державы к данным принципам – разделяет и Демократическая партия в США и большая часть учреждений, занимающихся внешней политикой. Предыдущее десятилетие они находились у власти, создавая многосторонние связи, чтобы ограничить американского Гулливера и переделать его в ручного международного гражданина11. Проект многосторонности состоит в том, чтобы, по сути, использовать текущее доминирование Америки для создания новой международной системы, в которой новые юридические нормы и взаимозависимость управляют вместо Америки, в общем такую систему, которая уже не является однополярной.

Ведется много благочестивых разговоров о новом многостороннем мире, об обещаниях ООН, как гаранта нового порядка после Холодной войны. Но это подмена причины следствием, а США ООН. ООН ничего не гарантирует. Если отбросить формальности, то едва ли можно сказать, что ООН существует. Коллективная безопасность? В Заливе без продвижения и подталкивания со стороны США, взяточничества и шантажа никто бы не пошевелился…. Мир вычеркнул бы Кувейт, как последний труп, отданный в залог коллективной безопасности. Так Лига Наций сбросила со счетов Абиссинию. «Однополярный момент», 1990

Реализм и новая односторонность
Основное разделение между двумя основными школами Америки, изучающими внешнюю политику, проходит по вопросу о том, что является и что должно быть фундаментальным основанием международных отношений: документ или власть. Либеральный интернационализм считает мировой порядок таким же, как и внутригосударственное устройство общества, управляемого законами, а не людьми. Реалисты рассматривают подобную позицию как абсолютно утопическую. История документов – соглашений от довоенного пакта   Бриана-Келлога и Мюнхена, до соглашений в Осло после Холодной войны и рамочной договоренности с Северной Кореей 1994 года – история наивная и циничная, сочетание вреда и непостоянства, которое неизменно плохо заканчивается. Торговые соглашения с Канадой - одно дело. Пергамент, на котором экзистенциальные враги ставят свои подписи – совершенно другое дело. Такие документы хуже, чем ничего, так как дают ложное чувство защищенности и вызывают самодовольство. Для реалиста основным детерминантом большинства базовых элементов международной жизни – безопасности, стабильности и мира – является сила. Вот почему реалист не захочет лишиться однополярности ради напрасного обещания глобализма.

Реалист не захочет променять однополярность ради дружественных отношений в рамках традиционной многополярности. По существу многополярность неустойчива и непредсказуема.  Европа имела опыт многополярности в течение нескольких веков, многополярность оказалась нестабильной и кровавой и достигла кульминации в 1914 году, когда произошел катастрофический крах филигранно уравновешенных систем альянса, которые Европа постоянно стремилась ликвидировать в политическом и экономическом союзе. Отказавшись от  многополярности в регионе, крайне странно предпочесть затем многополярность для мира в целом.
Меньше можно сказать о судьбе однополярности, так как такое явление слишком ново. Все же у нас есть история последнего десятилетия, наш современный опыт однополярности, и это десятилетие отличилось стабильностью среди основных государств. Было бы глупо исходить из десятилетнего опыта, но данный опыт подвергает сомнению основания для утверждений, что однополярности свойственна нестабильность или невозможность поддерживать массовую демократию.

Я бы сказал, что однополярность, доброжелательное управление, с большей вероятностью сохранят мир. Доброжелательность, безусловно, в глазах наблюдателя. Но американское заявление доброжелательности – это не просто самолюбование. У нас имеются достижения. Рассмотрим один из редких в истории управляемых экспериментов. В 1940-х годах были разделены три нации: немцы, корейцы и китайцы – одна сторона тесно сотрудничала с США, другая с противником США. Данное событие превратилось в контролируемый эксперимент, потому что оба образовавшихся в результате раздела государства имели общую культуру. 50 лет спустя получили результаты. Кто-нибудь сомневается в превосходстве, как моральном, так и материальном Западной Германии над Восточной Германией, Южной Кореи над Северной Кореей, Тайваня над Китаем12?

Доброжелательность также это ясность в способе, которым другие принимают нашу власть. Вот, например, причина, по которой страны Тихоокеанского бассейна не хотят, чтобы наше военное присутствие сократилось. Они знают, что США не империалистическое государство, желающее управлять другими странами – вот почему они с готовностью принимают нас как носителя стабильности. Это также причина того, что Европа, охваченная протестами против американского своеволия, все же с тревогой реагирует на случайные предположения, что Америка может отказаться от военного присутствия там. Америка подошла, а не пришла к управлению. В отличие от других гегемонов и потенциальных гегемонов она не развлекается великими представлениями о новом мире. Нет Тысячелетнего Рейха, нет Нового Советского Человека. Нет большого желания переделывать человеческую природу, желания завоеваний ради природных ресурсов или правления для простого удовлетворения господством. Конечно, Америка первое в истории государство – гегемон, которое овладевает «стратегиями выхода». Она не станет ждать, чтобы выйти из Гаити и Сомали, она вышла бы сегодня из Боснии и Косово, если бы это было возможно. Основной целью является поддержание стабильности и относительного спокойствия настоящей международной системы, проводимой в жизнь, а также поддержка и расширение нынешнего мирного состояния.

Новая форма реализма, в пользу которой я привожу доводы - назовем ее односторонность – прозрачна в своем намерении осознанно и уверенно развернуть американскую мощь для преследования глобальных целей.  Заметьте: глобальные цели. Существует форма односторонности, которая обращена только к узкому личному американскому интересу. Она также называется изоляционизмом. Критики новой односторонности часто путают ее с изоляционизмом, так как оба направления готовы бесстыдно  использовать американскую мощь. Но изоляционисты выступают против действия Америки, как однополярной силы, не потому, что они не согласны со средствами, которые используются, а потому что цели кажутся им слишком обширными. Изоляционисты оставили бы большой мир и использовали американскую силу исключительно для узких национальных интересов: укомплектовать людьми крепость «Америка» для защиты американской родины и поднять барьеры на торговлю и иммиграцию.

Новая односторонность определяет американские интересы, как далеко выходящие за рамки самозащиты. В частности выделяются еще такие основные глобальные интересы, как распространение мирной ситуации путем продвижения демократии и сохранение мирной ситуации, путем действия в качестве стабилизирующего фактора, как последнего средства. Британия была стабилизирующим фактором в Европе, присоединяясь к более слабой коалиции в противовес более сильной, чтобы создать равновесие. Уникальная глобальная сила Америки позволит ей быть стабилизирующим фактором в каждом регионе. Мы создавали противовес Ираку, поддерживая его слабых соседей, когда была война в Заливе. Мы создаем противовес Китаю, поддерживая ряд мелких государств и их периферий (от Южной Кореи до Тайваня и даже Вьетнама). Наша роль на Балканах по существу заключалась в создании микробаланса: поддерживать слабых боснийских мусульман в противовес более сильным соседям и поддерживать слабых албанских косоваров в противовес сербам.

Конечно, обе эти задачи часто совпадали и с собственно американскими интересами. Поддержка демократии умножает число наций дружественных США, региональное равновесие создает стабильность, которая приносит пользу коммерческой республике, такой, как США. Ясно также, что усилия (намеченные) Америки по упреждающему нераспространению ядерного оружия в интересах как самих США, так и международной системы в целом.
Критики находят парадоксальность: действия односторонние, но в глобальных целях. Почему парадоксальные? Едва ли можно утверждать, что уничтожения Саддама (и потенциально террористов), уничтожение оружия массового уничтожения это не глобальная цель. Односторонность обязана преследовать эту цель. Действуя так, мы можем остаться в изоляции, но, несмотря на это, мы бы действовали только в глобальных интересах – больших, чем узкий американский национальный интерес и больший, чем узко воспринимаемые национальные интересы маленьких государств (и даже больших держав), которые не осмеливаются противостоять возрастающей опасности.
Какова сущность этого большего интереса? Его наиболее широкое определение – это поддержание стабильной открытой и функциональной однополярной системы. Либеральные интернационалисты презирают такую цель, как слишком эгоистичную, делающую главным сохранение американской силы и независимости. Изоляционисты отвергают такую цель как слишком самоотверженную для определения американских интересов, слишком глобальную и  слишком щедрую.

Также критика исходит от тех, кого можно назвать прагматическими реалистами. Они видят новую односторонность, которую я обрисовал в общих чертах, высокомерной, их возражения касаются практики. Они готовы согласиться на прагматическую многосторонность. Они дорожат гармонией великой державы. Они стремятся получить поддержку Совбеза не потому, что он придает моральное влияние, а потому что распределяется риск. На их взгляд, слишком велик риск гегемона вызвать сильное негодование, он был бы меньше, если бы государство – гегемон действовало как первое среди равных, разделяя управленческие функции с другими13.

На этот счет у меня есть сомнения. США приложили экстраординарные усилия в войне в Заливе, чтобы получить поддержку ООН, согласовывать принятие решений, собрать коалицию, и как мы видели отказаться от результатов победы, чтобы соблюдать цели коалиции. Уменьшило это антиамериканские настроения в регионе? Получило это поддержку в последующей иракской политике, продиктованной данными уступками коалиции?
Атака 11\09 планировалась во время правления администрации Клинтона. Администрация, сделавшая из консультаций фетиш, приложила все усилия, чтобы подчинить американскую гегемонию и задушить однополярность. Негодование едва улеглось. Почему? Потому что гнев экстремистов против США был порожден самой структурой международной системы, а не деталями нашего управления ею.

Прагматические реалисты тоже ценят международную поддержку, так как разделяются трудности, в теории совместное принятие решений, вовлечение других в наши собственные гегемонистические действия, является менее дорогостоящим. Если вы слишком решительно настроены на самоутверждение в короткий срок, говорят они, вероятно, вы проиграете в будущем, столкнувшись с проблемой, которая потребует сотрудничества с другими партнерами. Одной из таких проблем является необходимость противостоять терроризму. Как выразились Брукс и Вольфорт «Натянутые отношения сегодня могут привести только к более сложной политической атмосфере в будущем»14.

Если озабоченность по поводу новой односторонности состоит в том, чтобы американская самоуверенность была разумно ограничена и в том, что необходимо рассчитывать все на долгосрочный период, то с этим трудно не согласиться. Государство не должно действовать в одиночку или диктовать сроки по каждой проблеме. По некоторым проблемам, таким, как членство в ВТО и его поддержка, где долгосрочная выгода очевидна как для национальных интересов США, так и для глобальных интересов, каждый охотно сокращает суверенитет. Легко требовать торговых соглашений, однако свободная торговля является, возможно, единственной математически доказуемой политической выгодой. Другие вызывают большое сомнение. Киотский протокол, например, навредил бы американской экономике, не принеся пользы глобальной окружающей среде (увеличивающиеся выбросы Китая, Индии и стран третьего мира, не принявших условия протокола, превысили бы сокращенные Америкой выделения). Киотский протокол неудачен по своей сути, но, тем не менее, он был выдвинут, так как большинство государств поддержали его. Та же ситуация произошла и с соглашениями по химическому и биологическому оружию. Соглашения были бесполезными и даже вредными. Но почему бы не пожертвовать своими интересами сейчас, чтобы укрепить доброжелательность на случай будущих критических ситуаций. Но уступки многосторонности сейчас не помогут в будущем, попустительство просто легитимизирует ее. Повторные уступки в том, что Америка считает вредным, укрепляют заблуждение, что законность проистекает из международного согласия, что в свою очередь, подрывает будущую свободу действий Америки и, таким образом, противоречит собственно целям прагматических реалистов.

Америка должна руководствоваться своим собственным независимым суждением как относительно национальных интересов, так и относительно глобальных интересов. Особенно в вопросах национальной безопасности, военных разработок и развертывания сил, Америка не должна тянуть с принятием решений или отказываться от их принятия, особенно, когда эти соглашения затрагивают постоянные структурные ограничения, вроде тех, которые налагаются Международным уголовным судом. Осторожность, да. Нет необходимости в действиях супердержавы в Восточном Тиморе или Боснии. Но такая необходимость есть в Афганистане и Ираке. У супердержавы нет необходимости устанавливать расценки на сталь. Но такая необходимость существует в отношении противоракетной обороны.

Разумное осуществление власти действительно требует редких уступок в вопросах, не имеющих стратегического значения, если только уступки поддерживают психологическую расположенность, доброжелательность. Высокомерие и необоснованный деспотизм являются неэффективными и приводят к противоположным результатам. Но мы не должны заблуждаться относительно доброжелательности. Страны будут сотрудничать с нами по двум причинам. Во-первых, исходя из личного интереса, во-вторых, из-за потребности и желания наладить хорошие отношения с мировой супердержавой. Теплые и неопределенные чувства будут разделены. Возьмем контртерроризм. После нападения на миноносец «Коул»15, Йемен сделал все, чтобы загнать американское расследование в угол. Более того, он и пальцем не пошевелил в борьбе с терроризмом. Все это происходило при американской администрации, которая была одержима любезностью и многосторонностью. Сегодня, когда управление односторонне, Йемен решил помочь в борьбе с терроризмом. Подобное решение не является внезапным приливом добрых чувств к Америке. Это результат войны в Афганистане, которая сконцентрировала взгляд прежде упорных государств, таких, как Йемен на затратах не-сотрудничества с США16. Коалиции, созданные не США, подобострастно вымаливали подаяния. Они создавались для самоутверждения и предлагали присоединиться другим. Прагматические реалисты не в состоянии понять того, что односторонность – это дорога к многосторонности. Когда Дж. Буш - старший сказал относительно иракского вторжения в Кувейт: «Это не остановится» и дал понять, что если потребуется  он готов действовать в одиночку, такое заявление и возможность американского намерения действовать односторонне от своего имени и в свою пользу – и создало коалицию. Хафез-аль-Асад присоединился не из чувства дружелюбия, а так как никто не хочет остаться на причале, когда плывет гегемон.

Однополярность не означает стремления действовать в одиночку. Если возможно, каждый действует совместно с другими. Односторонность просто означает, что один не должен делать себя заложником других. Никакой приверженец односторонности не отказался бы от поддержки Совбеза при вторжении в Ирак. Нетривиальный вопрос, который разделяет односторонность и многосторонность и который исследуют прагматические реалисты такой: что вы делаете, если Совбез отказывается поддерживать вас? Позволите вы, чтобы вам диктовали как себя вести в вопросах, важных для государственной и международной безопасности?

Когда в 1990 году я предложил однополярную модель, я полагал, что мы воспримем как ее трудности, так и возможности, и если Америка не будет разваливать свою экономику, то однополярность продлится 30-40 лет. В то время это казалось смелым предположением, сегодня оно кажется слишком скромным. Однополярный миг становится однополярной эрой. Данное утверждение остается бесспорным, однако его длительность будет определена родиной. Продолжительность однополярности будет зависеть в значительной степени от того одобряется ли она американцами или рассматривается как трудность – либо, потому что мы слишком хороши для мира (критика изоляционистов), либо потому что мы не слишком достойны его (критика либеральных интернационалистов).

Новая односторонность утверждается прямо и безаппеляционно, для поддержания однополярности, чтобы обеспечить непревзойденное господство Америки в обозримом будущем. Если предположить, что мы успешно управляем единственной существенной угрозой – государствами – изгоями, которые имеют оружие массового уничтожения, то это будущее может быть большим. Само собой подобная задача потребует агрессивного и уверенного заявления однополярной власти, от которой мы отступили в 1990-х, парализованные многосторонностью. Будущее однополярной эры зависит от того, кто будет управлять Америкой: тот, кто хочет сохранить, усилить и использовать однополярность для достижения не только американских, но и глобальных целей, или тот, кто позволит распасться однополярности из-за его отступления к «крепости Америка» или переложит проблемы, постепенно передавая власть многосторонним организациям, как наследникам американской гегемонии. Вызов однополярности не внешний, а внутренний. Выбор за нами. Перефразировав Бенджамина Франклина, можно сказать «История дает вам империю, если вы сохраните ее».

1. Деклинист – тот, кто придерживается теории, что государство или общество либо находятся, либо со временем приходят к состоянию экономического, политического или социального упадка. (http://www.merriam-webster.com/dictionary/declinist)

2. Теория имперского перенапряжения - теория, объясняющая неизбежность утраты великой державой этого своего статуса в результате нарушения равновесия длительное время между конкурирующими потребностями обороны, потребления и инвестирования. (Толковый словарь обществоведческих терминов. Н.Е. Яценко. 1999)

3. Kennedy, “The Eagle has Landed”, Financial Times, February 2, 2002.

4. Под унимногополярностью Хантингтон понимает систему с лидирующим государством, одного его участия недостаточно для решения международных проблем. Супердержава может оставаться игроком с функцией наложения вето, однако для достижения целей ей необходимы и другие полномочия.

5. Judt, “Its Own Worst Enemy”, New York Review of Books, August 15, 2002.

6. Brooks and Wohlforth, “American Primacy in Perspective”, Foreign Affairs (July/August 2002).

7. Interview with the German newspaper Bild, translated and reported in the Interfax News Bulletin, September 21, 2001.

8. Опрос Sky News показал, что даже британская общественность считает Дж. Буша большей угрозой мировой безопасности, чем Саддама Хусейна. Опрос проводился 2-6 сентября 2002 года.

9. See my “A World Imagined”, The New Republic, March 15, 1999, from which some of the foregoing discussion is drawn.

10. Kagan, “Power and Weakness”, Policy Review (June 2002).

11. В “A World Imagined” я отмечал причуду американской правящей элиты – принимать цель, которая ограничивает Америку,- логичней, если бы такая цель была у иностранцев, а не у американцев. Основная ирония в том, что это традиционное видение маленьких государств. Они хотят делить игровое поле со взрослыми. Для них договора, международные институты, взаимозависимость – хорошие уравнители. Нивелирование прекрасно для них. А для нас? Самая большая сила в мире, доминирующее над конкурентами, которых мир видел еще со времен Римской империи, государство управляется людьми, стремящимися уменьшить его господство и выровнять международную арену.

12. Это не претензия НАТО, чтобы любыми средствами достичь взаимопонимания.  Америка часто вступала и вступает в союзы с недружественными, авторитарными режимами. Как я говорил в Time («Диктаторские режимы и двойные стандарты», сентябрь, 23, 2002), такие союзы оправданы,  пока они являются инструментом (подразумевают предотвращение большего зла) и являются временными (прекращают существовать с выходом из критической ситуации). Когда Гитлер потерпел поражение, мы прекратили сотрудничать  со Сталиным. 40 лет спустя, когда угроза, исходящая от СССР ослабла, США способствовали ослаблению власти Пиночета и свержению Маркоса. Мы отказались поддерживать диктаторов по двум причинам: потеряла значения глобальная угроза коммунизма, исходившая от СССР, и появились истинно демократические альтернативы диктаторству.

13. This basic view is well-represented in The National Interest’s Fall 2002 symposium, “September 11th One Year On: Power, Purpose and Strategy in U.S. Foreign Policy.”

14. Brooks and Wohlforth, “American Primacy in Perspective.”

16. Одна из последних наиболее трагических демонстраций новообретенного сотрудничества -  убийство 4 ноября ЦРУ лидера Аль–Каиды в Йемене, при помощи дистанционно – управляемого Predator drone.

 
Свежие публикации

Top!