Вторник, 21 Ноябрь 2017
ПЕРВЫЙ В РОССИИ САЙТ, ПОСВЯЩЕННЫЙ МИРОВОЙ ПОЛИТИКЕ
 
Главная arrow Работы студентов и аспирантов arrow Северные измерения. «Мультискалярный» регионализм в расширяющемся Европейском Союзе

МИРОВАЯ ПОЛИТИКА: ИСТОРИЯ, ТЕОРИЯ, ПЕРСПЕКТИВЫ


Дискуссионная трибуна
Мировая политика в лицах
Лидерство в мировой политике
Геополитические доктрины
 
Материалы
Библиотека
Сравнительная политология
Теория Мирового Политического Процесса
Работы студентов и аспирантов
 
Поиск по сайту
Авторизация





Забыли пароль?
Статистика
посетителей: 1295098
Северные измерения. «Мультискалярный» регионализм в расширяющемся Европейском Союзе Версия для печати Отправить на e-mail
Суббота, 03 Ноябрь 2007

Перевод - Сергей Евтушенко

ДЖЕЙМС УЭСЛИ СКОТТ


Введение


«Северное измерение» и новые геополитические отношения

«Северное измерение» - это скандинавски/балтийски ориентированный образ мирного совместного развития в условиях расширения ЕС. По самому большому счёту, это попытка развития долгосрочного партнёрства с Россией и другими странами бывшего Советского Союза с целью устранения угроз региональной стабильности. Тем не менее, как в терминах существующих его планов, так и в терминах механизмов управляемости, на которых он основан, проект «Северное измерение» (ND) представляет собой значительный отход от конфронтационной геополитики, которая десятилетиями доминировала в этой части Европы. С 1990 года не только отдалилась (если не исчезла совсем) опасность прямого военного конфликта между Россией и ЕС, но и чрезвычайно увеличились возможности политического взаимодействия и социального обмена. Как результат, «безопасность» на севере Европы (макрорегионы Балтийского и Баренцева морей)[1], как кажется, приобрела новое, до этого неизвестно, качество: качество, которое проистекает, среди прочего, из открытия границ, вывода из эксплуатации ядерного оружия и необходимости в экономическом развитии и новых и эффективных демократических институтах в бывшем советском «блоке».

Финляндия, страна-член ЕС с 1995 года и прямой сосед России, изначально разработала «Северное измерение» в ответ на свою собственную меняющуюся геополитическую ситуацию. Более политически не нейтральная страна на геополитической обочине Европы, Финляндия считала своей целью позиционирование себя как моста между ЕС и Российской Федерацией. С начала, впрочем, ND был предназначен быть чем-то гораздо большим, чем геополитическое видение одной нации. С момента его «вступления в должность» в 1997 году он охватил большое множество акторов в макрорегионах Балтийского и Баренцева морей. Они включают представителей государств, региональных властей, местных правительств, гражданского общества и сам ЕС. Таким образом, в терминах плана мероприятий, ND стал также более комплексным видением будущего европейского развития.

«Северное измерение» чрезвычайно адекватно нынешним дискуссиям о трансграничном сотрудничестве и транснациональной управляемости, так как оно затрагивает, по крайней мере, три вещи. Во-первых, ND предлагает перспективу региональной безопасности, которая дополняет традиционные военные оборонно-ориентированные политические стратегии концентрацией на прочих специфических вопросах региональной важности. Эти вопросы включают безопасность окружающей среды и ядерную безопасность, борьбу с организованной преступностью, защиту прав этнических меньшинств, экономическое развитие и обеспечение эффективного местного управления. Во-вторых, а также в связи с предыдущим аспектом, ND нацелен на повышение осведомлённости о региональной проблематике «Севера» в рамках ЕС. В специфических случаях макрорегионов Балтийского и Баренцева морей это характеризуется обширностью пространств, очень низкой плотностью населения, изоляцией, глубокой социально-экономической асимметрией между их восточной и западной частями, бедной наземной транспортной инфраструктурой, рядом серьёзных проблем с окружающей средой и, наконец, традицией периферийного положения в рамках более широкого европейского контекста.

Наконец, ND не касается создания формальных институтов, но, скорее, поддерживает долгосрочную стратегию, которая обеспечивает ориентацию на акторов и группы, участвующие в трансграничном сотрудничестве. Он, поэтому, является как многоуровневым (включая, например, ЕС, государства, регионы/провинции и местности в качестве партнёров во множестве различных возможных договорённостей), так и мультискалярным (различаясь по масштабу от всесторонней макрорегиональной инициативы до локального проекта по трансграничному сотрудничеству).

Один из непреодолимых вопросов, возникающих из подобных наблюдений - это степень, с которой ND затрагивает пересмотр правил и практик, которые управляют разработкой геополитических стратегий в Европе. МакГрю (2000), например, утверждает, что Вестфальская система суверенных национальных государств, используя исключающие права политического принуждения в рамках чётко ограниченных территорий, модифицируется под воздействием распространения разнообразных пространственных уровней, на которых может быть организована коллективная деятельность. Об этой «релятивизации иерархии» свидетельствует возникновение сетей глобального города, трансграничных регионов, образование региональных блоков, международные НПО (неправительственные организации; NGO) и прочие формы обмена, пересекающего границы (Jessop 2002). Подобным образом на севере Европы может возникнуть новое геополитическое пространство - в том смысле, что оно более не находится под господством какого-либо одного гегемона или государства или же единой доктрины безопасности. Как предполагают Хеттне (1999), Йоэнниеми (1996) и другие, события в регионах Балтийского и Баренцева морей являются примером перехода к большей многополярности в мировой системе, характеризующейся более всеобъемлющими программами сотрудничества, многосубъектными политическими площадками и развитием транснационального гражданского общества.

Ни одни из этих пунктов, однако, не предполагает устарелости государственной власти. Как указывают Тейлор и Флинт (2000), государство постоянно адаптируется к изменениям во внутриполитической и глобальной обстановке; вместо того, чтобы исчезнуть, оно постоянно переопределяет себя. Поэтому, чтобы принять во внимание значимость ND в рамках более широкого европейского геополитического контекста, необходимо рассмотреть взаимосвязь новых пространственных условий управляемости (таких как самоорганизующиеся сети) и иерархических структур управляемости государства. Действительно, многие исследования трансграничного сотрудничества отмечают напряжённость, существующую между кроссграничным транзитом, региональным/локальным межгосударственным взаимодействием и постоянной многообразной природой самих государственных границ (см. Perkmann and Sum 2002). Более того, в то время как продолжающееся строительство Европейского Союза стирает различия между внутренним и международным и делает многие аспекты национальной безопасности «коллективными» (Telo 2001), политическое сообщество, основанное на национальных идентичностях и лояльности, остаётся (Axford 1995).

Принимая все вышеизложенные теоретические подходы и особенно изменение геополитических ролей регионов, государств и наднациональных институтов, эта статья критически рассмотрит предполагаемый вклад «Северного измерения» в процессы европейской регионализации. В процессе я обращусь к следующим вопросам: (1) развитие новой повестки безопасности; (2) стимулирование транснационального гражданского общества, которое включает сообщества и региональных акторов как внутри, так и вне ЕС; и (3) разработка «северной» перспективы европейской интеграции и развития.


Переговорное политическое сообщество

Регионализация и «размерность» в рамках ЕС

В то время как национальные государства остаются главными игроками на геополитической сцене, регионы и «регионализация» рассматриваются как всё более жизненно необходимые элементы архитектуры управляемости в мировой системе (Mansfield and Milner 1997). Эти регионы могут быть определены как группы стран, которые составляют ассоциации вокруг определённого набора общих интересов. С 1945 года, и в особенности в последние три десятилетия, эти регионы проявились как ключевые игроки на глобальной экономической и политической сцене. Они включают: Европейский Союз (ЕС), Североамериканскую зону свободной торговли (НАФТА), Организацию американских государств (ОАГ), МЕРКОСУР, Сообщество стран Карибского бассейна (CARICOM) и Азиатско-тихоокеанское экономическое сотрудничество (АТЭС). Развитие этих региональных ассоциаций стало толчком к большим дискуссиям об изменении масштаба управляемости и меняющейся роли национальных государств в мировой системе (см. Perkmann and Sum 2002)[2]. С Вестфальского договора 1648 года в качестве доминирующих принципов социо-пространственной организации установились государственный суверенитет и национальное самоопределение[3]. Политическая карта мира сама по себе - это мозаика из государств, их границ, городов и транспортных сетей. Права гражданства, легитимность международных отношений и легальный статус международных договорённостей продолжают основываться на легитимности отдельных государств. Таким образом, на одном уровне Вестфальская система кажется по существу неизменной. Тем не менее, государства всё более вынуждены заниматься проблемами управляемости, которые переступают пределы их собственной территориальной среды и суверенитета. Экономическая, политическая взаимозависимость и взаимозависимость в сфере окружающей среды в глобальном масштабе с очевидностью ставят под сомнение способности регулирования национальных государств, безотносительно к их военной мощи (Jessop 2000, Young 1997). Как утверждает МакГрю (2000), система «многослойной глобальной управляемости» возникла во второй половине двадцатого века, когда налицо было множество игроков (например, международные организации, мультинациональные корпорации, НПО, как, впрочем, и государства), но не было явного центра силы. Последствия глобальной взаимозависимости и многослойной глобальной управляемости для будущего «вестфальского» миропорядка определённо есть, но не ясны. Существует, конечно, идея, что традиционная реальная политика, основанная на национальных интересах и вдохновлённая «великой картиной» или масштабным дизайном международных отношений, продолжает оставаться главным организующим принципом мировой системы[4]. Тем не менее, напряжённость и ломка мировой системы не предвещают ничего хорошего однополярному «новому мировому порядку» или односторонним интерпретациям регионального сотрудничества, которые принимают в расчёт только мотивы и интересы национальных государств (Agnew and Corbridge 1995)[5]. Хеттне и другие (1999, 2000) пытались ухватить всю сложность нынешних геополитических реалий, поместив два, как очевидно, антагонистических процесса, глобализацию и регионализацию, в рамки более масштабного процесса глобальных структурных изменений. С этой точки зрения, глобализация - это нечто большее, чем просто распространение деятельности международного масштаба. Скорее, это усиление экономического, политического и культурного взаимопроникновения обществ и национальных государств (см. Cochrane and Pain 2000:16), проявляющееся, например, в глобальном «сознании», с помощью которого индивиды и группы всё чаще ориентируют себя и свои действия по отношению к миру (см. Waters 1995:15).

Регионализация, с другой стороны, отсылает нас здесь к процессу усиления взаимозависимости между соседними государствами. Как политический проект, регионализация может быть рассмотрена как попытка сделать мир более управляемым и понятным посредством объединения государств вокруг «региональной идеи» и общего «регионального сознания» (Adler 1997). Если регионализация - это ответ на глобализацию, она, тем не менее, как утверждает Содербаум (2002), не сводима к простой неолиберальной логике накопления и регуляции, также она не является вопросом «объективного» решения проблем в сложном мире периода после Холодной войны.  Регионализация - это, скорее, отражение гибридного характера разных видов управляемости и новых и постоянно развивающихся отношений по линии государство-общество в условиях управления политическими, экономическими изменениями и изменениями окружающей среды.

Бьёрн Хеттне (1999:16) утверждает, что гибридный характер транснациональной управляемости также характеризуется сосуществованием «старого» и «нового» регионализмов. В то время как «старый» регионализм Хеттне ассоциирует с имперскими сферами влияния, диффузией европейских институтов и/или конфронтационной геополитикой, многообразие форм «нового» он видит, в более общем смысле, как бурную реакцию на глобализацию и фактор, модифицирующий её, а, следовательно, отражающий рост глобального сознания. Следуя этой линии рассуждений: если старый регионализм был протекционистской стратегией, основанной на военной мощи, идее элиты и чётко определённой, но ограниченной повестке дня, новый регионализм является многоуровневым, многосубъектным, всеохватным в своих целях и «открытым» внешнему влиянию. По мнению Хеттне, «новый» регионализм предлагает альтернативное видение - как аналитически, так и нормативно - в том, что он признаёт сохраняющуюся важность государства, в то же время подчёркивая увеличение политической значимости субнациональных и негосударственных акторов: «Новый регионализм можно определить как многомерный процесс региональной интеграции, который включает экономические, политические, социальные и культурные аспекты. Это скорее целый пакет стратегий, чем одна политическая стратегия, и действует он вне идеи свободного рынка... Скорее, первейшей регионалистской целью являются политические притязания на установление территориального контроля и связи с идентичностью (в терминах Поланьи: защита регионального гражданского общества)» (Hettne 1999:17).

Важно то, что эта интерпретация регионализма имеет немаловажные последствия как для отношений между государством и обществом, так и для определения безопасности. Если «старый» регионализм исключительно затрагивал суверенные нации-государства, новая версия включает субсуверенных (то есть, регионального и местного уровня) и негосударственных акторов. Подобным же образом безопасность, как кажется, как раз таки затрагивает экономические, социальные вопросы и вопросы окружающей среды, поднимаемые на местном и региональном уровнях, нежели чем любые реальные или воображаемые угрозы иностранного вторжения (Viktorova 2001). Действительно, новый регионалистский подход к безопасности подчёркивает её позитивные оттенки, фокусируя внимание на общих интересах и мотивах (кооперативная безопасность), нежели чем на конфронтации и вызывающих разногласия вопросах (Knudsen 1998). Более того, по мнению сторонников нового регионализма, залог более стабильного, мирного и справедливого мира лежит не во всеохватном глобалистском видении будущего, а в разрешении противоречий между «вестфальским» и «пост-вестфальским» - посредством поддержки пересекающих границы гражданских обществ (Hurrell 1995, Viktorova 2001). Это, в свою очередь, приведёт к партнёрству, построенному не на эксплуатации, позитивному восприятию интересов безопасности «других» и, что наиболее важно, к запуску процесса взаимного обучения (Langlais 1995). В итоге, таким образом, ключевое различие между старым и новым регионализмом в том, что новая форма устанавливает взаимосвязи между идентичностью, идеей гражданского общества и политическим сообществом, создавая «когнитивное региональное пространство» (Adler 1997). Почти в соответствии с определением, в сердце нового регионализма лежит многообразие проблем (например, социальных, культурных, окружающей среды), которые не могут быть эффективно разрешены в исключительно национальных рамках и на которые (по целому ряду причин) Объединённые Нации (UN) могут воздействовать весьма незначительным образом.

Рассматривая её прогрессивные и трансформационные свойства, Миттлман (1999) утверждает, что регионализацию следует анализировать в её отношении к политическим возможностям создания сообществ и разнообразных секторов общества с целью их участия в экономическом и социальном развитии. Тем не менее, главный вызов, стоящий перед региональными подходами к транснациональной управляемости, состоит в установлении единства в условиях социальной и культурной неоднородности. Возникновение транснационального гражданского общества, основанного на всеохватном наборе общих ценностей и интересов, кажется чрезвычайно невероятным. Как подчёркивали Джессоп (2002), Пааси (2001) и другие, определяющие региональные пространства и масштабы, в которых действует управляемость, по сути своей, оспаривают процессы, нежели чем (пере)определяют реалии. Обеспечение регионов идентичностями, целями и средствами, чтобы объяснимым образом направлять социальную активность - это проект, который должен обсуждаться множеством разных субъектов и групп, как, впрочем, и государством и гражданским обществом. Кроме того, диалектические отношения между формальными административными структурами управляемости государства и более неформальными совместными механизмами формулирования политических стратегий становятся отношениями более высокого уровня вероятности в условиях разных региональных ситуаций[6]. Другими словами, транснациональный регионализм вписан в локальные политические контексты и отражает различие перспектив трансграничного сотрудничества, которые возникают как результат локального опыта (Scott 1999, Poon 2001, Sum 2002).

Европейский Союз - это пример напряжённого сосуществования старого и нового регионализма. Он развивался, начиная от внешней политики национальных государств и протягивая своё влияние вплоть до внутренней политики, и затрагивает не только направляемые государством процессы интеграции, но также и создание пространств многоуровневого социального сотрудничества и безопасности. Проект регионализации ЕС, таким образом, основан на комплексном подходе к региональному сотрудничеству и наднациональной институционализации. В то время как ЕС многое позаимствовал из рассуждений о конкурентоспособности и применимости, самого себя он главным образом рассматривал как проект политической интеграции, которые связывает вместе экономические, социальные вопросы, вопросы окружающей среды и, в наибольшей степени, культурные вопросы (European Commission 1997). Важно то, что членство в этом политическом сообществе требует приверженности обширному набору политических и этических ценностей, как, впрочем, и членство во множестве наднациональных институтов[7]. Тем не менее, в то время как ЕС формирует политическое сообщество на уровне национальных государств, гражданская идентификация с европейским проектом фрагментирована, зачастую слаба.

Как последствие такого амбивалентного состояния дел, ЕС должен стараться развить систему слаженности в условиях увеличивающейся культурной, социально-экономической и политической неоднородности; поэтому регионализация в этом случае также касается попыток сделать Европейский Союз всеохватным - на наднациональном, национальном, региональном и местном уровнях. Извилистый путь к Совместной стратегии внешней политики и безопасности (CFSP) показывает, что для ЕС будет чрезвычайно трудно развить универсальное, всеохватное геополитическое видение, с которым могли бы идентифицировать себя все страны-члены и их составляющие части. Будучи вдохновлённой политическими ценностями, поддержанными в Маастрихтском и Амстердамском договорах и прочих фундаментальных документах ЕС, CFST по необходимости будет вынуждена стать дифференцированным процессом, подверженным пересмотру (Smith 2000).

Переговоры о политическом сообществе, таким образом - это неотъемлемая часть процессов регионализации. Пока регионализм и региональная активность каталонского, баскского, фламандского и прочих локальных образцов достаточно широко поддерживалась (и даже была «награждена» ограниченным голосом при обсуждении проблем ЕС посредством Конгресса регионов), «мезорегиональные» программы только недавно стали привлекать внимание. В добавление к изначальному атлантическому центру эти мезорегиональные концептуальные макеты (или то, что за отсутствием более лучшего термина можно назвать «измерения») включают: «Восток» (будущая присоединённая Европа в процессе социальной трансформации), «Юг» (средиземноморский регион со своими структурными характеристиками и близостью к Африке и Ближнему Востоку) и «Север» (пересечение скандинавского, постсоциалистического балтийского и переосмысленного российского пространств), которые постепенно конструируются как национальными акторами, так и субъектами ЕС, с тем же, впрочем, успехом, как и акторами, участвующими в локальном трансграничном сотрудничестве (см., например, Decker 2002, Mazur 2002 и Kramsch, эту книгу). Эти мезорегионы включают государства-членов ЕС, как, впрочем, и страны (и регионы), которые соседствуют с ЕС и служили цели расширения геополитических и геоэкономических перспектив европейской внешней политики - посредством разработки всеобъемлющих планов сотрудничества.

Геополитическая «размерность», как я утверждаю здесь - это политическая стратегия, которая, с одной стороны, отражает географическую и культурную дифференциацию в рамках ЕС, при этом с другой стороны - внедрение большей геополитической чувствительности по отношению к «ближнему зарубежью» ЕС. Размерность, таким образом, указывает на две основные движущие силы в рамках ЕС: (1) необходимость в долгосрочных геополитических стратегиях в отношении областей Балтики, Балкан и Средиземноморья[8] и (2) желание стран, находящихся на периферии ЕС, и тех, кто стремится к членству в ЕС, выразить свои собственные, особенные интересы и виды на будущее более согласованно в пределах Союза. С ускорением европейской интеграции и процесса расширения в ЕС и возникли некоторые из разнообразных «региональных измерений» (Reut 2002).

Как утверждалось выше, «Северное измерение» - это комплексная геополитическая стратегия, а не политическая инициатива или программа. Её главный смысл (raison dtre) - в поддержании ориентации и координации с главной целью развития и мирного сосуществования на европейском севере (например, в балтийском, арктическом регионах и регионе Баренцева моря). Это политический сценарий, который, несомненно, прочитывается совсем по-иному в отличие от конфронтационной и/или антагонистической логики военизированной безопасности. Также это политическая повестка дня, в рамках которой свою роль играют огромное множество государственных и негосударственных акторов. Наконец, ND скорее подводит Европу (то есть, ЕС) к её дальним северным регионам, чем ознаменовывает паломничество периферии к «центру». По этим и другим причинам Пертти Йоэнниеми (2002) охарактеризовал кооперативный дух, возникший на европейском севере, как индикатор новых форм транснационального сотрудничества, который смягчает тяжёлые и прочно укоренившиеся различия между государственной и негосударственной сферами и размывает понятие «граница».

Так как размерность - это относительно недавний феномен (но, как кажется, феномен, который имеет определённую степень влияние на политику ЕС), было бы неверным искать его возможный вклад в здание европейского политического сообщества. В нескольких смыслах «Северное измерение» (возможно, наиболее амбициозная из пространственных стратегий) кажется, в первую очередь, намерением обеспечить необходимый залог новой регионалистской политики в условиях интеграции и расширения ЕС. Хотя, впрочем (возможно, это и не удивительно) более критическое рассмотрение ND приоткрывает некоторые весьма важные контекстуальные ограничения, которые препятствуют прогрессу проекта. Крайности государство-центричной геополитики тяжёлым грузом лежат на межрегиональных отношениях на севере, воздействуя даже на локальный уровень. Далее будет рассмотрен проект согласования в действительно мультискалярном «Северном измерении» местного, регионального и европейского факторов влияния.


«Северное измерение» и северный регионализм

Основные причины, повестки дня и субъекты

«Северное измерение» - это геополитическая стратегия, которая, судя по набору проблем, находящихся в фокусе её внимания, является одновременно европейской, национальной и локальной. То, что у Европейского Союза ныне есть «северная идентичность» - это во многом благодаря региональным попыткам в Скандинавии и регионе Балтийского моря поставить под контроль экономические, политические и социальные трансформации периода после Холодной войны при помощи многостороннего сотрудничества. ND как комплексная стратегия сотрудничества многие из своих стимулов получила от ситуации восстановления дружественных отношений между странами (rapprochement) после Холодной войны в регионах Балтийского и Баренцева морей, где, в противовес противоречивой экспансии НАТО на восток, вопросы традиционной безопасности были включены во всеобъемлющую региональную повестку дня, которая особо выделяет функциональное международное сотрудничество и укрепление институтов демократического гражданского общества (Joeniemmi 1999)[9]. Более конкретно, как утверждал бывший премьер-министр Финляндии, ND обеспечивает безопасность на севере Европы посредством развития партнёрства между регионом Балтийского моря, Россией и ЕС (Lipponen 2002).

Основная причина, стоящая за развитием «северной» концептуальной модели Европы, обнаруживается в специфической региональной проблематике, которая характеризует регионы Балтийского и Баренцева морей. В условиях такой культурной и социально-экономической неоднородности как на севере, расширение ЕС и открытие границ бывшего Советского Союза усилило ощущение экономической, социальной взаимозависимости и взаимозависимости в сфере окружающей среды (Tennberg 2002). Защита Балтийского моря (одного из наиболее подвергающихся опасности мировых водных пространств) от промышленного и городского загрязнения, управление ядерными отходами и ядерным оружием советской эпохи в регионе Баренцева моря, успешная перестройка постсоциалистических экономик - как, впрочем, и минимизация этнической напряжённости, порождённой крахом СССР - это все те проблемы, которые могут быть решены исключительно в рамках включающего транснационального диалога[10]. Коротко говоря, регионализм в регионах Балтийского и Баренцева морей действует против опасений относительно возможной нестабильности, исходящей от политических и экономических проблем в России. В то время как эти «северные» заботы озвучиваются национальными правительствами, местные и региональные акторы в не меньшей степени осведомлены о вопросах, стоящих на повестке дня; редко населённые и с ресурсно-ориентированной экономикой, многие обширные территории, находящиеся на севере, являются периферийными по отношению к большой европейской экономике. Перспективы развития для этих зачастую обширных обществ будут зависеть от эффективности связей и, таким образом, от усиления физических коммуникаций и межгосударственных политических отношений (Mønnesland and Westlund 2000).

«Северное измерение» берёт своё начало в, несомненно, национальных геополитических перспективах и первоначальных финских попытках сформировать «северную» европейскую повестку дня, в изобилии имевших место до того, как страна стала членом ЕС. В качестве ранней реакции на крах Советского Союза и меняющуюся геополитическую ситуацию в регионе Балтийского моря, финское правительство в 1991 году начало получать выгоду от новых возможностей политического диалога. Оно стимулировало многостороннее сотрудничество, сосредотачивая внимание на экономическом развитии и вопросах окружающей среды. В этом отношении, например, заботы о трансграничном воздействии загрязнения (например, от горной промышленности и тяжёлой индустрии на Кольском полуострове России) и последующем ущербе для лесов северной Финляндии могли быть выражены более открыто и убедительно. Прочие стратегические вопросы, которые постепенно возникали - это вопросы развития основанного на доверии партнёрства с Россией, так как продолжался процесс расширения ЕС, и стало возможным членство Польши и прибалтийских государств в НАТО. Заключение в 1992 году Соглашения о партнёрстве и сотрудничестве между ЕС и Россией обеспечило жизненно необходимую поддержку финским усилиям.

С 1995 года и с момента начала членства Финляндии и Швеции в ЕС, скандинавские региональные инициативы, региональные инициативы в регионах Балтийского/Баренцева море и геополитические инициативы ЕС слились воедино. Реагируя на быстрые изменения в своём внутреннем и внешнем окружении, начавшиеся с 1989 года, Европейский Союз пытался «адаптироваться, развиваться и реформироваться», развивая новые пути коммуникации и сотрудничества со странами бывшего «советского блока» (European Commission 1997:1). Более того, ЕС усилил поддержку значимого политического партнёрства и «позитивных, широкомасштабных и амбициозных экономических планов» в отношениях с Российской Федерацией[11].

Роль ЕС в регионе Балтийского моря и на более обширном «севере» быстро возросла после 1992 года. Официальное объявление о существовании в рамках ЕС «Северного измерения» было сделано через два года после того, как Финляндии и Швеции стали членами в 1995 году. В известной ныне речи в Рованиеми, на конференции по сотрудничеству в регионе Баренцева моря, финский премьер-министр Пааво Липпонен (1997) подчеркнул необходимость в стратегии ЕС, адресованной определённым региональным проблемам в северных странах-членах и северо-западной России.

Липпонен также определил в своей речи сущностные элементы ND и первые стратегические шаги, которые должны быть сделаны. Подобная инициатива имела успех: в декабре 1997 Люксембургский Европейский Совет согласился ввести северное измерение в свою внутреннюю и внешнюю политику. Впоследствии «План действий» ND по отношению к внешней и трансграничной политике ЕС был обсуждён в 1999 году Хельсинкским Европейским Советом и был принят годом позже на встрече Совета в Фейра, Португалия. План действий, принятый таким образом, будет действителен до 2003 года.   

С этой точки зрения, важно подчеркнуть, что «Северное измерение» - это не региональная инициатива со своей собственной формально-институциональной идентичностью или независимым бюджетом. Скорее, это понятие, которое придаёт «добавочную стоимость» политике безопасности на европейском севере, облегчая многосторонние консультации и многоуровневое сотрудничество (European Council 1998). Сущностная повестка дня ND определяется четырёхлетним Планом действий, которые выделяет сектора, где наиболее необходимо сотрудничество. Эти сектора включают защиту окружающей среды, ядерную безопасность и управление ядерными отходами, развитие бизнеса и инвестиций, сотрудничество в энергетическом секторе (регион обладает значительными газовыми и нефтяными ресурсами, тогда как энергетические нужды ЕС, вероятно, увеличатся после расширения), транспортные вопросы, улучшение условий пересечения границы, предупреждение преступности (в районах, характеризующихся большим разрывом в стандартах жизни), общественное здоровье, социальные программы, телекоммуникации, развитие человеческих ресурсов, защиту местного населения севера и, наконец, разрешение проблем геополитического и экономического развития, связанных с анклавным статусом Калининграда (Council of the European Union 2000, 2001).


Субъекты и средства

Многоуровневые, мультискалярные

ND работает как в теории, так и на практике на основе многоуровневого трансграничного сотрудничества и многосторонних дискуссий между субъектами и регионами «севера». В сфере формирования всеобщей повестки дня, однако, национальные элиты и элиты ЕС сохраняют руководящую роль. Европейский Совет, например, выступает в качестве межправительственной и наднациональной площадки, предназначенной для того, чтобы концентрироваться на разнообразных целях и инициативах, осуществляемых в рамках ND. К тому же в ходе процесса в рамках соглашения о Партнёрстве и сотрудничестве между ЕС и Россией поддерживаются некоторые цели повестки ND, и не так давно усилия были сосредоточены на вопросах, касающихся нефтяной, энергетической, газовой политики и политики в сфере окружающей среды в северо-западной России.

Сверх них и вне рамок исключительно государственных органов, важными акторами, чьё участие жизненно необходимо для успеха ND, считается множество региональных организаций, финансовых институтов и частный сектор (European Council 2001). Региональные ассоциации, которые обеспечивают многостороннее сотрудничество в рамках более широкого северного контекста, дополняют процессы, идущие в соответствии с проектом «Северное измерение». Эти дополнительные механизмы сотрудничества сосредоточены в трёх институтах: Совет государств Балтийского моря (СГБМ), Евро-арктический Совет региона Баренцева моря (BEAC) и Арктический совет (АС), при помощи которых сотрудничество в регионе Балтийского моря, как было сказано выше, направляется множеством государственных и негосударственных организаций.

Так как сам ND не имеет бюджета или специально предназначенного источника финансирования в рамках ЕС, возможности для реализации проекта должны быть сформированы при помощи целого набора средств, зачастую совершенно самостоятельно в каждой из стратегических сфер, определённых Планом действий. Начиная с 1995 года, инициативы внешней и региональной политики ЕС предполагали гораздо более активную роль в определении институциональных условий развития транснационального сотрудничества в РБМ (регионе Балтийского моря; BSR). Эти условия, по сути, стали целью проектов двустороннего и в меньшей степени многостороннего сотрудничества на региональном и местном уровнях. Наиболее заметные из инициатив ЕС - это INTERREG IIIa и b, которые поддерживают сотрудничество в области планирования и регионального развития[12]. Инициативы PHARE и TACIS облегчают участие стран-кандидатов ЕС и бывшего Советского Союза (не-балтийские государства) соответственно в проектах сотрудничества в регионах Балтийского и Баренцева морей. Были предприняты попытки гармонизировать правила и финансовые требования, направляющие эти инициативы, сокращая, таким образом, административные барьеры по отношению к совместным проектам. В любом случае главные адресаты этих денежных средств - это локальные проекты, хотя уровень участия локальных субъектов и гражданского общества при определении программных приоритетов весьма различается.

Международные финансовые институты (МФИ) также участвуют в реализации Плана действий проекта «Северное измерение». Среди них - Европейский банк реконструкции и развития (ЕБРР), Северный инвестиционный банк (СИБ) и группа Всемирного банка. Более мелкие общественные финансовые институты, такие как Скандинавская финансовая корпорация по защите окружающей среды (NEFCO) и Скандинавский проектный фонд (NOPEF) также с успехом принимают участие. Роль МФИ особенно важна в более крупных проектах в сфере окружающей среды, которые не могут быть профинансированы через инициативы ЕС; эти институты - важные акторы в рамках программы Партнёрства в сфере окружающей среды «Северное измерение» (NDEP), инициативы, запущенной в 2001, которая усиливает экологический элемент всеобщей безопасности. Эта программа партнёрства, координируемая ЕБРР, в особенности нацелена на так называемые горячие зоны на Кольском полуострове и в других местах северо-западной России и пытается работать вместе с МФИ с целью финансирования проектов регионального сотрудничества (Haukkala 2001a). В итоге Руководящая группа NDEP, при помощи «восходящего» («bottom-up») процесса отбора, отобрала проекты по защите окружающей среды и ядерной безопасности совокупной стоимостью, по оценкам, почти 2 миллиарда евро (Steering Group of NDEP 2002).

Наконец, большое внимание в рамках обсуждения ND уделяется муниципальному и региональному уровням, так как они считаются базовыми элементами транснационального взаимодействия в условиях гражданского общества (Browning 2001). «Еврорегионы», как например финско-российская Карелия, были образованы в регионе действия проекта «Северное измерение», начиная с 1995 года, в надежде получить экономическую и социальную выгоду от проектов сотрудничества (см. Virtanen, это издание)[13]. Так как эти ассоциации заменяют местные и региональные правительства, «еврорегионы» являются получателями региональных грантов и грантов «иностранной помощи» ЕС. Они пытаются скопировать западноевропейский опыт по разработке стратегических подходов к сотрудничеству и обеспечению развития сообщества. Образование «еврорегиона» Карелия - это интересный случай локального сотрудничества, принимая во внимания исключительно периферийное положение региона и характеризующую его большую социально-экономическую асимметрию, не говоря уже о трудном процессе регионализации в Российской Федерации (Reut 2000). По крайней мере, следует сказать, что попытка выработать эффективные рабочие отношения удалась. Фонды INTERREG и TACIS создают реальную структуру возможностей, которая поддерживает проектно-ориентированное сотрудничество, хотя и в весьма скромных размерах (Eskelinen 2000).

 
Размерность: противовес отношениям центр-периферия?

Считая, что страны, изначально поддержавшие эту геополитическую концепцию, сравнительно невелики в смысле населения, и что значительная часть севера редко заселена, действительно можно сказать, что ND обеспечивает некий противовес подавляющему превосходству Атлантической Европы (или центра) (Antonsich 2002). Финляндия, например - по крайней мере, в рамках своего специфического положения внутри более крупного европейского и североатлантического контекста - усилила свою важность, сосредоточив внимание на своей близости к России. Как утверждает Ханна Оянен (1999), страны-члены начали «переделывать» Европейский Союз, придавая ЕС и его политике понятную на локальном уровне и «знакомую» форму. Таким образом, становится неудивительным, что концепции скандинавского сотрудничества, продвигаемые финнами, имеют включающую и далеко идущую географическую перспективу, по сути, ставящую Финляндию в центр мезорегиона сотрудничества, который включает отдалённые регионы России и Исландию (Forsberg 2001). Не говоря уже о Финляндии, прибалтийские государства рвутся к тому, чтобы использовать площадку ND как средство подачи своего собственного геостратегического голоса; в ситуации, когда расширение поспособствовало развитию отношений по линии восток-запад (вдоль мифической оси Париж-Москва), ND помогает, например, в поддержке проекта «Виа Балтика», который свяжет Эстонию, Латвию и Литву с более крупными европейскими рынками (Scott 2002b).

Однако этот успех «малых государств» севера был достигнут немалой ценой. ND обсуждался как элемент Общей внешней и оборонной политики ЕС, но он был лишён ресурсов - фактически, с самого начала - так как не являл собой противовеса «югу». Действительно, изначальная враждебность по отношению к ND, особенно со стороны французского и испанского правительств основывалась на опасении, что северная повестка дня может принизить значение Евро-средиземноморского партнёрства (Terva 1999). Компромисс, который в итоге был найден, дал толчок ND, в то же время заверяя «юг», что План действий ND не будет содержать дорогостоящих программ или дополнительных инициатив, требующих поддержки ЕС. Другой возможной «ахиллесовой пятой» процесса реализации ND является стратегическая важность и изменчивость отношений Европы с Россией. При благоприятных обстоятельствах партнёрство Россия-ЕС может обеспечить значительные политические усилия для реализации ND. Тем не менее, кризис в Чечне и оппозиция ЕС действиям России в этом региональном конфликте временами негативно воздействует на северные планы (Haukkala 2001b).

 
Мультискалярность и «пост-вестфальские» повестки безопасности

В новом регионалистском прочтении, «пост-вестфальский» режим безопасности будет сконцентрирован не на интересах отдельных государств и балансе сил, но на функционировании системы глобальной управляемости (включая и уполномоченные Объединённые Нации) и региональном партнёрстве в сфере безопасности. Также такой режим будет основан на признании ситуации взаимозависимости между нациями и необходимости гораздо более широкой повестки развития - с целью стабилизировать мировую геополитическую систему. Идея гегемонии, поддерживаемой военной и экономической мощью, таким образом, чужеродна этому «комплексу безопасности». Пост-вестфальская политическая перспектива и перспектива безопасности вместо этого сосредоточена на не-эксплутационной взаимозависимости (партнёрстве), вопросах, касающихся окружающей среды и, таким образом, на «коллективном характере» национальной безопасности.

Эти новые регионалистские тенденции, несомненно, представлены в контексте ND, и ЕС как наднациональный институт действует, чтобы деакцентировать национальный партикуляризм. Тем не менее, мы далеки от того, чтобы наблюдать геополитику периода «после национального государства» на Балтийском, Баренцевом морях или в другом регионе севера. Одна из главных причин для этого может быть обнаружена в противоречивой логике регионализации и одновременности процессов «исключения» и «включения». Российская ситуация - это когда-то централизованная федерация, которая ныне раздроблена в результате огромного множества процессов, ослабивших эффективный контроль Москвы над регионами и снизивших престиж федеральных институтов (Herd 2001). В результате, по-прежнему весьма болезненный характер имеют вопросы суверенитета, притом, что сохранение национального единства - это главная политическая забота Федерации. Боле того, бескомпромиссная позиция России по Чечне отвратила от неё многих в ЕС, тех, кто желал наблюдать развитие более гражданственной и демократической России. Суверенитет - это не просто российский предрассудок. Когда дело касается российского анклава Калининград, например, открываются многие вопросы общественной безопасности и нелегальной миграции как в прибалтийских государствах, так и, с тем же успехом, в ЕС. Опасения Литвы относительно потери суверенитета в случае предоставления калининградцам особых транзитных виз долгое время были камнем преткновения для конструктивного диалога. В ноябре 2002 года компромиссное решение было согласовано со всеми сторонами[14].

Кроме этого, однако, на повестке дня стоят более тонкие вопросы, затрагивающие суверенитет и национальную идентичность. Ивер Нойманн (1999) указывал, что процессы регионализации (в этом специфическом случае - определение пространства сотрудничества на Балтийском море в период после Холодной войны) избирательно затрагивают разные масштабы категорий «мы» и «они», основанные на разных уровнях региональных целей. Проводя параллели с другими современными и конкурирующими формами регионализации, ЕС определяет себя как высшую форму политического межгосударственного сотрудничества, которая не только институционально сложна, но и более созвучна глобальным проблемам и правам человека и общества[15]. Энтонсич (2002), Йоэнниеми (2002) и другие учёные указывали, что в процессе расширения доминирует геополитический фокус, который возник с момента подписания Маастрихтского соглашения в 1992 году, то есть, принятия «общих» ценностей, как, впрочем, и «гармонизированных» рамок регулирования - с целью институционализации единства ЕС. Это будет означать, что в итоге «не-ЕС» будет вытолкнут на восток, как географически, так и идейно. Пока «западность» («westernness») ЕС станет нормой для Польши, Эстонии, Венгрии и других стран-кандидатов, «восточность» («easternness») России, Украины и Белоруссии обостриться (Antonsich 2002). Эта внешне применимая идея «европейских других» - и Нойманн утверждает, что Восток играл существенную роль в формировании «западной» европейской идентичности - является весьма влиятельным дискурсом при формировании границ[16]. В терминах эволюции нового стратегического развития и партнёрства в сфере безопасности между Россией и ЕС эта идея может быть интерпретирована как «модернистская», геополитика в духе отношений центр-периферия. Как утверждает Кателлани, эти отношения «более близко (напоминают) оказание помощи (нежели чем) партнёрство, основанное на сбалансированном обмене ресурсами» (Catellani 2002:17). Россия, несмотря на свои внутренние слабости и разногласия, а также потерю своего высокого международно-политического статуса, «психологически не готова к роли периферии» и, можно ожидать, отреагирует негативно на снисходительность ЕС (Benediktov 2002:1).   

 
Транснациональное гражданское общество на севере Европы?

Развитие транснационального гражданского общества, способного иметь дело с многочисленными проблемами европейского севера зависит от динамики процесса оказания поддержки сотрудничеству в мезорегиональном, национальном и местном масштабе. Как кажется, ND имел, по-видимому, успех в деле обеспечения мультискалярного подхода к региональной безопасности и развитию: в то время как более крупные геополитические вопросы остаются в сфере компетенции национальных государств и ЕС, успешное региональное и местное сотрудничество видится необходимым реквизитом для достижения «позитивной взаимозависимости» (Sergounin 2001). Начиная с 1990 года, разнообразные связи в регионе Балтийского моря составили прецедент активности международного гражданского общества по отношению ко всем видам социальных проблем. Десятки инициатив, в которых ныне участвуют города, регионы, торговые палаты, университеты, национальные правительства, НПО и прочие акторы, либо уже в действии, либо на стадии подготовки (Scott 2002b). Эти межорганизационные союзы и сети замечательны своей способностью сводить вместе акторов из самых различных сфер общества и уровней управления и определять местные/региональные повестки развития. Их главная цель - включить альтернативные региональные перспективы в стратегический курс ЕС и национальных государств. Соответствуя новой регионалистской политике сотрудничества, деятельность этих сетей не только подталкивается ЕС и национальными приоритетами, но также и (даже если и не обратным образом) влиянием политики верховного правительства.

Тем не менее, мы также видим весьма противоречивую ситуацию в условиях ND. Как и в случае с вышеописанной геополитической ситуацией на европейском севере, всепроникающее ощущение центрального характера отношений Россия-ЕС с таким же успехом оказывает влияние и на локальном и региональном уровнях. Асинхронная и расходящаяся логика регионализации, обсуждённая выше, остаётся постоянной преградой более эффективному сотрудничеству по линии «ЕС - не-ЕС». Российская регионализация и сотрудничество испытывают сильное влияние со стороны менталитета «национального строительства» и особого акцента на цельности государственных границ, что, как утверждает Хоккала (2001b), отражает геополитическое мышление, несовместимое с европейской идеей совместного суверенитета и позитивной взаимозависимости. ЕС, кажется, ожидает «вестернизации» Востока, в том смысле, что Россия развивает демократическое общество, которое разделяет ключевые ценности Союза. В то время как Россия получает поддержку от Брюсселя, критика по поводу невыполнения критериев ЕС искажает партнёрство.

Более того, негативное восприятие (и, следовательно, нежелание принять) российским правительством «пост-вестфальских» идей, отстаиваемых в геополитических дискуссиях ЕС (таких идей как «отсутствие границ» («borderlessness»), «трансграничный регионализм», «многоуровневая управляемость») усиливает российские предрассудки по проблемам суверенитета (Makarychev 2001). Основное геополитическое противоречие между всё более становящимся похожим на государство ЕС и маргинализированной «Европой - не-ЕС» с таким же успехом переводится на местный и региональный уровни. Как результат, несоответствие интересов и инициатив по сотрудничеству - это тяжёлая проблема, например, для финско-российских «еврорегионов» и ситуации вокруг эстонско-российской границы. Местные проекты, предназначенные к тому, чтобы объединить сообщества в соответствии с этим «разделом», страдают от патерналистского (если не полностью покровительственного) стиля принятия решений Брюсселем, который проводит различия между «западным» и, в противовес ему, «восточным» менталитетами (Haukkala 2003). Посылаемое сообщение ясно: не являющейся частью ЕС Европе, особенно «Востоку», нельзя доверять (Cronberg 2001). 
 

Выводы

Переход - или, по словам Бьёрна Хеттне (1999), «вторая великая трансформация» - к полицентричному и регионально-ориентированному (в противовес национально-ориентированному) миру в лучшем случае неполон и имеет фрагментарный характер, даже в европейском случае. Как показало это исследование, «Северное измерение» Европейского Союза и символично по отношению к напряжённости, существующей между вестфальской и пост-вестфальской логикой территориальной управляемости, и также характерно по отношению к возникающей многоуровневой пространственной структуре Европейского Союза. С одной стороны, она воплощает государство-центричную геополитику и вдохновляется национальными интересами. Однако справедливо и то, что многие из стимулов к её существованию как площадки для транснационального сотрудничества порождены инициативами локального уровня и негосударственными акторами. В духе симбиоза инициативы ЕС, вместо которых и в рамках которых уже весьма часто задействовано и гражданское общество, послужили продвижению основных целей ND. Тем не менее, ND не свободен от проблем сотрудничества, которые досаждали регионам Балтийского и Баренцева морей в прошлом. Среди прочего, созданию весьма комплексной реальности способствуют различные траектории регионализации в ЕС и бывшем Советском Союзе, культурно-историческая враждебность, социально-экономическая асимметрия и неравный доступ к ресурсам.  

В этой главе был поставлен вопрос, является ли ND характеристикой возникновения нового типа мирового порядка, такого, который оптимистично изображается Хеттне - многомерный и многосторонний регионализм, которые вытесняет нестабильность традиционной силовой геополитики, основанной на гегемонии. Основной геополитический принцип, которым руководствовался ND, состоит в экономической, политической и экологической взаимозависимости и партнёрстве; он, таким образом, совпадает с комплексной идеей безопасности, которая является характеристикой регионального сотрудничества на Балтийском море, начиная с 1990 года. Тем не менее, как показало исследование выше, несмотря на свой значительный залог для будущего развития в духе нового регионализма, ND за то короткое время, что он существует в качестве конкретной идеи, потерпел полную неудачу в деле соответствия многим ожиданиям, которые он вызвал. Государственные субъекты по-прежнему доминируют, тогда как дивергенция опыта регионализации - ввиду социально-экономической асимметрии, различного понимания «европейских ценностей» и неоднородного восприятия суверенитета - создаёт проблемы на местном и региональном уровне сотрудничества. Равным образом может быть преувеличено «единство» и «сплочённость» севера: пока ND служит усилению значения «северного» вклада в европейское здание, ошибкой будет предположить, что балтийский и скандинавский регионы - монополисты, в смысле интересов и направленности целей.

Хотя, впрочем, если придерживаться долгосрочного взгляда на вещи, то ND, как кажется, станет типично новым регионалистским опытом, с определённым потенциалом позитивной трансформации международных отношений на севере Европы. ND явно является, в некоторой степени, отражением ситуации проблемного сосуществования вестфальской и пост-вестфальской геополитической логики, столь типичной для нынешнего «мирового порядка». Действительно, некоторые исследователи отмечали геополитическую напряжённость, которая обуславливает ND как конфликт между государством и сосредоточенной вокруг идеи суверенитета реальной политикой и идеями связанных пространств взаимозависимости, допускающих существование транснациональных космополитических идентичностей (Browning 2002). Это не просто философская поза: макрорегиональные пространства, как, кстати, показывает скандинавский и североамериканский опыт, должны постоянно пересматриваться и легитимизироваться с тем, чтобы они оставались жизнеспособными и стабильными сообществами национальных государств. Ввиду своей многомерности и амбициозности, Европейский Союз - это особенно спорный проект интеграции; стремление к единству является необходимым условием политической и экономической жизнеспособности ЕС, однако, в то же самое время, европейской реальностью являются разнородность и гетерогенность. Иными словами, геополитические проблемы, стоящие перед ЕС, лежат, таким образом, как в сфере управления сложными процессами глобализации, так и в сфере трансформации политической и территориальной идентичностей. Это отражается в процессах «переделывания» и «контр-переделывания» политики ЕС - как, впрочем, и в феномене «размерности», вызванном к жизни интеграцией и расширением ЕС.

В итоге, следовательно, европейская геополитическая ситуация характеризуется весьма спорным процессом макрорегионализации, который открыл возможности для малых государств, регионов и сообществ, находящихся на «периферии», и гражданского общества заявлять о своих интересах. Тем не менее, дискуссии и процессы включения/исключения могут иметь решающие влияние на геополитические результаты и стабильность макрорегиональных пространств. Поэтому эволюция европейского политического сообщества в этих условиях может быть понята только в терминах постепенных институциональных перемен, изменений в отношениях и способности не просто уважительно относиться к «иному», но также и уничтожать барьеры между «Востоком» и «Западом». Определение границы между разнородностью и единством - это не только главная проблема «Северного измерения», это также центральная проблема, с которой по прошествии некоторого времени должны будут столкнуться сторонники нового регионализма.


Примечания  


[1] Регион Балтийского моря, определённый в воображаемо проведённых границах «Видений и стратегий района Балтийского моря (VASAB)» (см. Committee on Spatial Development of the Baltic Sea Region 1997) и программы ЕС INTERREG, включает 11 государств в Скандинавии и центральной и восточной Европе. Идя с востока на запад, это: Норвегия, Дания, Германия, Швеция, Польша, Белоруссия, Калининград (Россия), Литва, Латвия, Эстония, Финляндия и Карелия с Россией (Санкт-Петербург и районы Карелии). Регион Баренцева моря обозначен здесь как примыкающий к Евро-Арктическому Региону бассейна Баренцева моря (BEAR), созданному в 1993 году. Члены BEAR включают регионы Нордланд, Тромс и Финнмарк в Норвегии, Норрботтен и Вастерботтен в Швеции, финские провинции Лапландия и Кайнуу и следующие российские административные единицы: Архангельская и Мурманская области, Республика Карелия, Республика Коми и Ненецкий автономный округ.

[2] Идея мир-системы чаще всего ассоциируется с описанной Валлерстайном (1980) перспективой развития капитализма как глобальной системы, объединяющей государства и общества и подчиняющей их практикам капиталистической регуляции, коротким и длинным циклам инвестиций и, наконец, кризисам накопления. Мир-системный анализ трактует общества как «исторические системы», нежели чем обращается к «обществу» как к обособленному элементу, включенному в рамки определённой национальной территории: так как тесная взаимосвязь между государствами в рамках систем производства, финансовые потоки и поддержание процессов социальной пригодности капитализма, таких как социальные изменения или регионализм, могут быть поняты только в их более широком международном/межкультурном контексте (Taylor and Flint 2000). 

[3] Вестфальскую систему можно определить как набор правил, норм, и практик, которые подкрепляют суверенитет территориально исключающих друг друга национальных государств над соответствующими сферами компетенции и объектами (McGrew 2000:133). Вестфальский мир 1648 года - это ряд соглашений, завершивших Тридцатилетнюю войну; как результат мирного договора, средневековое понятие единства западного христианства, ведомого папой и императором, уступило место признанию права суверенных государств, гарантируемых договорами и международным правом.   

[4] Влиятельное направление геополитических исследований интерпретирует региональное сотрудничество периода после Холодной войны как «окончательную» победу западных ценностей, поддерживающих возникшую Pax Americana, которая может считаться в значительной мере однополярным режимом безопасности (Zakaria 2002). Эти идеи фактически вдохновляют нынешнюю неоконсервативную стратегию США и имеют весьма широкое хождение среди правящих кругов в сфере международных отношений (Ali 2002). Равным образом «геоэкономическая» перспектива, как, например, та, что нарисована Эдвардом Луттваком (1990), интерпретирует изменения в геополитической стратегии как перестройку приоритетов национальной безопасности в сторону экономического соперничества, нежели чем военного сдерживания или конфронтации.

[5] Критики государство-центричного и/или однополярного видения многочисленны и не могут быть собраны вместе в каком-то одном лагере. Содербаум (2002), например, предлагает критическое рассмотрение различных направлений международной политической экономии, соперничающих за академическую и политическую адекватность в отношении регионализма в мировой системе. Учёные «критического» направления в геополитике (см. O Tuathail 1998) открыто оспаривают идею, что, фактически, на мировой арене может существовать объективная господствующая точка зрения; скорее, их цель - деконструкция геополитической доктрины, дабы приоткрыть её скрытые мотивы.  

[6] Джессоп (1997:575) предположил, что государство, через процесс «метауправляемости», очень сильно вовлечено в управление децентрализованными политическими сетями. Возможно, не действуя пока публично, государство (как иерархия) поддерживает, тем не менее, «правила, организационное знание, институциональные тактики и прочие политические стратегии», которые направляют «саму организацию управляемости» (Whitehead 2003:7). Хотя и развиваемая, чтобы ухватить изменения в управляемости на уровне городов и городских регионов, идея «метауправляемости» концептуально очень близка идеям, отражённым здесь.  

[7] Заметным элементом Маастрихтского договора было введение (в статьях 8-8е) легальных и концептуальных элементов формального европейского гражданства в процесс интеграции, доныне характеризовавшийся преимущественно экономическими вопросами. Делая следующий шаг, одной из неявных целей Амстердамского договора 1998 года является поддержание европейской общественной сферы при помощи установления (то есть, унификации) общих основополагающих принципов и межправительственных процессов. Эти договорённости также направлены на поддержку определения и принятия возникающих общих ценностей, как, например, в области прав человека, прав женщин, демократии и так далее (Pérez-Diaz 1994).    

[8] Евро-средиземноморское партнёрство, например, было провозглашено в 1995 году как результат Конференции в Барселоне в этом же году. «Барселонский процесс» - это другой пример (хотя, правда, весьма скромный в настоящее время) структуры геополитических возможностей для регионального сотрудничества, находящейся ныне в стадии разработки в рамках ЕС. См. соответствующий вебсайт.   

[9] Кроме Совета государств Балтийского моря, созданного в 1992 году, огромное множество балтийских организаций были либо вновь основаны, либо распространили своё влияние, что также соответствует характеру нового регионализма, среди них - Хельсинкская комиссия (защита водной среды), Ассоциация торговых палат Балтийского моря и Союз балтийских городов. Ныне десятки инициатив, затрагивающих города, регионы, торговые палаты, университеты, национальные правительства, НПО и прочих акторов, находятся либо в действии, либо на стадии подготовки. Свидетельство транснационализации региона Балтийского моря может быть обнаружено, в некоторой степени, в имеющем место с недавнего времени процессе установления связей между существующими институтами и в возникновении транснациональных акторов, которые все вовлечены в процесс углубления сотрудничества в региональном масштабе (Scott 2002a). В последнем шведском обзоре был составлен список из почти 600 акторов региона Балтийского моря, которые имеют возможность или желание осуществлять свою деятельность в трансграничном режиме (см. онлайн-форум Ballad).

[10] С крахом Советского Союза значительное население с «русской» этничностью было оставлено «на мели» в Латвии, Литве и Эстонии. Эти «эмигранты», многие из которых родились в прибалтийских государствах, часто испытывали очень большие трудности при получении соответствующего статуса постоянно проживающего лица или местного гражданства.  

[11] Цитата из письма, написанного Паскалем Лами, торговым комиссаром ЕС, и Крисом Паттеном, комиссаром ЕС по внешним сношениям, журналу Financial Times (17 December 2001). Более того, ЕС преследует «Общую стратегию», согласованную Европейским советом в июне 1999 года, с целью развития всеобъемлющего политического партнёрства с Российской Федерацией. Свидетельством этого является, среди прочего, поддержка ЕС российского вступления во Всемирную торговую организацию, что говорит о желании позитивно влиять на институциональные реформы в этой стране. 

[12] Как пилотная фаза в развитии европейского форума по транснациональному пространственному сотрудничеству, INTERREGIIC оказался весьма популярен и в общей сложности привлёк 120 проектных предложений, 45 из которых были приняты. Сумма в общей сложности в 45 миллионов евро была выделена на INTERREG IIC-BSR за период 1998-2000 года. Следующая фаза программы, INTERREG IIIB-BSR ныне полностью находится в стадии реализации и продлится до 2006 года.

[13] «Еврорегион» Карелия гордо именует себя частью «Северного измерения» (см. вебсайт)

[14] Споры по Калининграду весьма активно освещались в европейской печати. См., например, Rafael Behr: «Lithuania may drop support for Kaliningrad plans», Financial Times, 28/29 September 2002 и Judy Dempsey: «The Siege of Kaliningrad», Financial Times, 17 September 2002.

[15] Европейская интерпретация североамериканской регионализации подчёркивает - например, то, что подчёркивает Заки Лаиди (1998) - что НАФТА в меньшей степени является макрорегиональным политическим сообществом, чем проектом континентальной экономической регуляции, сосредоточенном на и находящимся под властью американской (США, то есть) экономической мощи, а также характеризующимся чрезвычайно асимметричными отношениями между странами-членами этого проекта; отсюда отсутствие политических институтов для расширения транснационального сотрудничества, отсутствие действительно регионального фокуса рассмотрения и, возможно, наиболее фундаментальное, отсутствие концентрации внимания на обществе.  

[16] Расширение ЕС на восток основано на политических критериях принятия, которым должны соответствовать страны-кандидаты, как утверждено Копенгагенским Европейским Советом в июне 1993 года. Критерии, которые должны быть выполнены, следующие: (1) стабильность институтов, гарантирующих демократии правление закона, права человека и уважение и защиту меньшинств; (2) существование функционирующей рыночной экономики, так же, как и способности противостоять давлению конкуренции и рыночным силам в рамках Союза; (3) способность взять на себя обязательства члена, включая  приверженность целям политического, экономического и валютного союза.


Ссылки

1.      Adler, E. (1997) «Imagined (Security) Communities: Cognitive Regions inInternational Relations», Millennium, 26(2): 249-77.

2.      Agnew, J. and Corbridge, S. (1995) Mastering Space. Hegemony, Territory and International Political Economy, London and New York: Routledge.

3.      Ali, T. (2002) «Gefährliche Strategien. Der Kampf gegen den Terror-Schauplätze und Schattenzonen», Lettre International, 59:22-4.

4.      Antonsich, M. (2002) «Regionalization as a Way for Northern "Small" Nations to be Heard in the New EU», в книге UPI (ed.) The New North of Europe, Policy Memos of the Finnish Institute of International Affair, Helsinki: The Finnish Institute of International Affairs.

5.      Axford, B. (1995) The Global System: Economics, Politics and Culture, Cambridge and Malden: Polity Press.

6.      Benediktov, K. (2002) «Russian security in the context of EU enlargement», Moscow School of Political Studies Internet Project. Online: (accessed 10 September 2002).

7.      Breslin, S. and Higgott, R. (2000) «Studying regions: Learning from the old, constructing the new», New Political Economy, 5(3): 333-52.

8.      Browning, C. (2001) «The construction of Europe in the Northern Dimension», Working Papers of the Copenhagen Peace Research Institute, 39/2001.

9.      Browning, C. (2002) «Towards an enduring rapprochement in Northern Europe», в книге UPI (ed.) The New North of Europe, Policy Memos of the Finnish Institute of International Affairs, Helsinki: The Finnish Institute of International Affairs.

10.  Catellani, N. (2002) «Placing the Northern Dimension in post-enlargement EU-Russian relations», в книге UPI (ed.) The New North of Europe, Policy Memos of the Finnish Institute of International Affairs, Helsinki: The Finnish Institute of International Affairs.

11.  Christiansen, T. (2001) «European and regional integration», в книге J. Baylis and S. Smith (eds) The Globalization of World Politics: An Introduction to International Relations, Oxford and New York: Oxford University Press.

12.  Cochrane, A. and Pain, K. (2000) «A globalizing society?», в книге D. Held (ed.) A Globalizing World? Culture, Economic, Politics, London and New York: Routledge.

13.  Committee on Spatial Development of the Baltic Sea Region (1997) Visions and Strategies Around the Baltic Sea Region 2010. From Vision to Action, Gdansk: Committee on Spatial Development of the Baltic Sea Region.

14.  Council of the European Union (1998) Conclusion of the Presidency, Vienna European Council, 11 and 12 December 1998, Document SN300/98.

15.  Council of the European Union (1999) «Common Strategy of the European Union on Russia of 4 June 1999», Document 1999/414/CFSP, Official Journal of the European Communities, L/1571, 26 June 1999.

16.  Council of the European Union (2000) Northern Dimension: Action Plan for the Northern Dimension with External and Transboundary Policies of the European Union 2000-2003, Document 9401/00 NIS 76, 14 June.

17.  Council of the European Union (2001) Full Report on Northern Dimension Policies, Document 9804/01 NIS 43/COEST 16/PESC 225, 12 June.

18.  Cronberg, T. (2001) «Europe-making in action: Euregion Karelia and the construction of EU-Russian partnership», доклад, представленный на «Исследовательском семинаре» по теме «Северное измерение и будущее сотрудничество в Евро-Арктическом регионе Баренцева моря», 14-17 июня, Бьёрклиден, Швеция.

19.  Decker, U. (2002) «The EU's new Eastern Dimension: A gateway to a new north-eastern cooperation», в книге UPI (ed.) The New North of Europe, Policy Memos of the Finnish Institute of International Affairs, Helsinki: UPI.

20.  Eskelinen, H. (2000) «Cooperation across the line of exclusion: The 1990s experience at the Finnish-Russian border», European Research in Regional Science, 10:37-50.

21.  European Commission (1997) «For a Stronger and Wider Union». Agenda 2000, Volume I. Communication of the Commission, DOC 97/6, European Commission: Strasbourg.

22.  European Commission (1999) «ESDP European Spatial Development Perspective. Towards Balanced and Sustainable Development of the Territory of the European Union», Luxembourg: Office for Official Publications of the European Communities.

23.  Forsberg, T. (2001) «Soft means to hard security: Finland and the Northern Dimension of the European Union», в книге P. Joenniemi and J. Viktorova (eds) Regional Dimensions of Security in Border Areas of Northern and Eastern Europe, Tartu (Estonia): Peipsi Centre for Transboundary Cooperation.

24.  Guterres, A. (2001) «The European treaties revisited: What role for Europe in the globalised world?», речь, произнесённая на Конференции в Институте европейского конституционного права Вальтера Халльштейна, университет Гумбольдта, Берлин, 7 мая.

25.  Haukkala, H. (2001a) «Succeeding without success? The Northern Dimension of the European Union», Northern Dimensions, Yearbook 2001, Helsinki: The Finnish Institute of International Affairs. 

26.  Haukkala, H. (2001b) «Two reluctant regionalizers? The European Union and Russia in Europe's North», UPI Working Papers, No. 32, UPI, Finnish Institute of Foreign Affairs.

27.  Haukkala, H. (2003) «A hole in the wall? Dimensionalism and the EU's "New Neighbourhood Policy"», Working papers of the Finnish Institute of International Affairs, No. 41. 

28.  Herd, G.P. (2001) «Russian systemic transformation and its impact on Russo-Baltic relations», в книге P. Joenniemi and J. Viktorova (eds) Regional Dimensions of Security in Border Areas of Northern and Eastern Europe, Tartu (Estonia): Peipsi Centre for Transboundary Cooperation.

29.  Hettne, B. (1999) «Globalization and the new regionalism: The second great transformation», в книге B. Hettne, A. Inotai, and O. Sunkel (eds) Globalism and the New Regionalism, Volume I, Basingstoke: Macmillan.

30.  Hettne, B., Inotai, A. and Sunkel, O. (eds) (1999) Globalism and the New Regionalism, Volume 1, Basingstoke: Macmillan.

31.  Hettne, B., Inotai, A. and Sunkel, O. (eds) (2000) National Perspectives on the New Regionalism in the North, Volume 2, Basingstoke: Macmillan

32.  Hooghe, L. (2002) The European Commission and the Integration of Europe, Cambridge and New York: Cambridge University Press.

33.  Hooghe, L. and Marks, G. (2001) Multi-Level Governance and European Integration, Boulder, CO: Rowman and Littlefield.

34.  Hurrell, A. (1995) «Regionalism in theoretical perspective», в книге L. Fawcett and A. Hurrell (eds) Regionalism in World Politics. Regional Organization and International Order, Oxford: Oxford University Press. 

35.  Interreg IIIB Common Secretariat (2000) «INTERREG IIC Baltic Sea Region. Transnational Cooperation in Spatial Planning. A Case Study Evaluation», Rostock/Karlskrona: Common Secretariat.

36.  Jessop, B. (1997) «Capitalism and its future: Remarks on regulation, government and governance», Review of International Political Economy, 4:561-81.

37.  Jessop, B. (2000) «The crisis of the national spatio-temporal fix and the ecological dominance of globalizing capitalism», International Journal of Urban and Regional Research, 24(2): 323-60.

38.  Jessop, B. (2002) «The political economy of scale», в книге M. Perkmann and N.-L. Sum (eds) Globalization, Regionalization and Transboundary Regions, Basingstoke: Palgrave Macmillan.

39.  Joenniemi, P. (1996) «Interregional cooperation and a new regionalist paradigm», в книге J. Scott, A. Sweedler, P. Ganster and W.-D. Eberwein (eds) Borders Regions in Functional Transition: European and North American Perspectives, Erkner by Berlin: Institut für Regionalentwicklung und Strukturplanung (IRS).

40.  Joenniemi, P. (1999) «Bridging the Iron Curtain? Cooperation around the Baltic Rim», Working Papers of the Copenhagen Peace Research Institute, 22/1999.

41.  Joenniemi, P. (2002) «Can Europe be told from the North? Tapping into the EU's Northern Dimension», Working Papers of the Copenhagen Peace Research Institute, 12/2002.

42.  Knudsen, O. (1998) Cooperative Security in the Baltic Sea Region, Institute of Security Studies of the WEU.

43.  Langlais, R. (1995) «Re-formulating security: A case study from Arctic Canada», Humanekologiska Scrifter, 13, Gothenberg: University of Gothenberg.

44.  Lipponen, P. (1997) «The European Union needs a policy for the Northern Dimension», речь, представленная на конференции «Регион Баренцева моря сегодня», Рованиеми, Финляндия, 15 сентября.

45.  Lipponen, P. (2002), речь, представленная на Конференции по партнёрству и росту в регионе Балтийского моря, Копенгаген, 13 октября 2002 года (accessed 26 October).

46.  Luttwak, E. (1990) «From geopolitics to geo-economics: Logic of conflict, grammar of commerce», National Interest, 20:17-23.

47.  McGrew, A. (2000) «Power shift: From national government to global governance?», в книге D. Held (ed.) A Globalizing World? Culture, Economic, Politics., London and New York: Routledge.

48.  Makarychev, A. (2001) «Border regions of Russia: Opportunities and challenges», в книге P. Joenniemi and J. Viktorova (eds) Regional Dimensions of Security in Border Areas of Northern and Eastern Europe, Tartu (Estonia): Peipsi Centre for Transboundary Cooperation: 173-93.

49.  Mansfield, E.D. and Milner, H.V. (1997) «The political economy of regionalism. An overview», в книге E.D. Mansfield and H.V. Milner (eds) The Political Economy of Regionalism, New York: Columbia University Press.

50.  Mazur, A. (2002) «The EU's Eastern Dimension-echoes of the Northern Dimension?», в книге UPI (ed.) The New North of Europe, Policy Memos of the Finnish Institute of International Affairs, Helsinki: The Finish Institute of International Affairs.

51.  Mittelman, J. (1999) «Rethinking the new regionalism in the context of globalization», в книге B. Hettne, A. Inotai and O. Sunkel (eds) Globalism and the New Regionalism, Volume 1, Basingstoke: Macmillan.

52.  Mønnesland, J. and Westlund, H. (2000) «Cross-border cooperation in low-density areas», European Research in Regional Science, 10:116-36.

53.  Neumann, Iver (1999) Uses of the Other. «The East» in European Identity Formation, Minneapolis: University of Minnesota Press.

54.  Ojanen, H. (2001) «Enlargement: A permanent threat for the EU, and a policy problem for Finland?», Northern Dimensions-A Yearbook of Finnish Foreign Policy 2001, Helsinki: The Finnish Institute of International Affairs.

55.  Ojanen, H. (1999) «How to customise your Union: Finland and the Northern Dimension of the EU», Northern Dimensions-A Yearbook of Finnish Foreign Policy 1999, Helsinki: The Finnish Institute of International Affairs.

56.  Ò Tuathail, G. (1998) «Thinking critically about geopolitics», в книге G.Ò Tuathail (ed.) The Geopolitics Reader, London and New York: Routledge.

57.  Paasi, A. (2001) «Europe as a social process and discourse», European Urban and Regional Studies, 8(1):7-28.

58.  Pérez-Diaz, Victor (1994) «The challenge of the European public sphere», в книге ASP Research Papers, 4/1994, Madrid.

59.  Perkmann, M. and Sum, N.-L. (2002) «Globalization, regionalization and transboundary regions: Scales, discourses and governance», в книге M. Perkmann and N.-L. Sum (eds) Globalization, Regionalization and Transboundary Regions, Basingstoke: Palgrave Macmillan.

60.  Poon, J. (2001) «Regionalism in the Asia Pacific: Is geography destiny?», Area, 33(3): 252-60.

61.  Poulenard, D. (2001) «La Cooperation Franco-Belge entre le Nord-Pas de Calais et le Hainaut», в книге M. Jouen (ed.) La nouvelle europe s'invent-t-elle sur ses marges? Cooperation transfrontaliére et transnationale, Notre Europe: Paris.

62.  Reut, O. (2000) «Republic of Karelia: A double asymmetry of North-Eastern Dimensionalism», Working Papers of the Copenhagen Peace Research Institute, No. 12/2000.

63.  Reut, O. (2002) «Euroregion Karelia: More feeling than substance», Moscow School of Political Studies Internet Project (accessed 20 September 2002).

64.  Scott, J.W. (1999) «European and North American contexts for transboundary regionalism», Regional Studies, 33(7):605-17.

65.  Scott, J.W. (2002a) «ZA networked space of meaning? Spatial politics as geostrategies of European Integration», Space and Polity, 6(2):147-67.

66.  Scott, J.W. (2002b) «Baltic Sea regionalism, EU geopolitics and symbolic geographies of cooperation», Journal of Baltic Studies, 33(2):137-55.

67.  Sergounin, A. (2001) «Russia and transborder security interests in northern Europe: Defining a cooperative agenda», в книге P. Joenniemi and J. Viktorova (eds) Regional Dimensions of Security in Border Areas of Northern and Eastern Europe, Tartu (Estonia): Peipsi Centre for Transboundary Cooperation.

68.  Smith, M. (2000) «The quest for coherence: Institutional dilemmas of external action from Maastricht to Amsterdam», в книге A. Sweet, W. Sandholtz and N. Fligstein (eds) The Institutionalization of Europe, Oxford and New York: Oxford University Press.

69.  Steering Group of NDEP (2002) «Northern Dimension environmental partnership. Information for the NDEP Support Fund Pledging Conference», 9 July 2002.

70.  Stenlund, P. and Nissinen, M. (2000) «A Northern Dimension for the policies of the European Union», статья с вебсайта «Виртуальная Финляндия».

71.  Söderbaum, F. (2002) «Rethinking the new regionalism», в книге N. Philips (ed.) The Globalization of International Political Economy, Basingstoke: Palgrave Macmillan.

72.  Sum, Ngai-Ling (2002) «Globalization, regionalization and cross-border modes of growth in East Asia: The (re-)constitution of "Time-Space Governance"», в книге M. Perkmann and Ngai-Ling Sum (eds), Globalization, Regionalization and Cross-Border Regions, Basingstoke: Palgrave Macmillan, pp. 50-76.

73.  Taylor, P.J and C. Flint (2000) Political Geography. World Economy, Nation-State and Locality, Harlow: Prentice Hall.

74.  Telo, M. (ed.) (2001) European Union and the New Regionalism. Regional Actors and Global Governance in a Post-Hegemonic Era, Aldershot: Ashgate.

75.  Tennberg, M. (2002) «Environmental threats, governmentality and security in Northern Europe», в книге L. Hedegaard and B. Lindström (eds) The NEBI Yearbook 2001/2002. North European and Baltic Sea Integration, Berlin: Springer.

76.  Terva, J. (1999) «The Northern Dimension. Changing borders to frontiers or escaping the shadows of the past?», неопубликованная рукопись, University of Tampere (accessed 6 November 2002).

77.  Viktorova, J. (2001) «Introduction. Borders, regions and security: On an intersection», в книге P. Joenniemi and J. Viktorova (eds) Regional Dimensions of Security in Border Areas of Northern and Eastern Europe, Tartu (Estonia): Peipsi Centre for Transboundary Cooperation.

78.  Wallerstein, I. (1980) The Modern World-System II, New York: Academic Press.

79.  Waters, M. (1995) Globalization, London and New York: Routledge.

80.  Whitehead, M. (2003) «In the shadow of hierarchy: Meta-governance, policy reform and urban regeneration in the West Midlands», Area, 35(1): 6-14.

81.  Young, O. (1994) International Governance. Protecting the Environment in a Stateless Society, Ithaca, New York and London: Cornell University Press.

82.  Young, Oran R. (1997) «Global governance: Towards a theory of decentralized world order», в книге Young, Oran D. (ed.), Global Governance, Drawing Insights from the Environmental Experience, Cambridge and London: MIT Press, pp. 273-99.

83.  Zakaria, F. (2002) «Our way. The trouble with being the world's only superpower», The New Yorker, 14 and 21 October: 72-81.               

 
Свежие публикации

Top!