Вторник, 21 Ноябрь 2017
ПЕРВЫЙ В РОССИИ САЙТ, ПОСВЯЩЕННЫЙ МИРОВОЙ ПОЛИТИКЕ
 
Главная arrow Работы студентов и аспирантов arrow Политика идентичности в период после Холодной войны - Северный и балтийский опыт

МИРОВАЯ ПОЛИТИКА: ИСТОРИЯ, ТЕОРИЯ, ПЕРСПЕКТИВЫ


Дискуссионная трибуна
Мировая политика в лицах
Лидерство в мировой политике
Геополитические доктрины
 
Материалы
Библиотека
Сравнительная политология
Теория Мирового Политического Процесса
Работы студентов и аспирантов
 
Поиск по сайту
Авторизация





Забыли пароль?
Статистика
посетителей: 1295105
Политика идентичности в период после Холодной войны - Северный и балтийский опыт Версия для печати Отправить на e-mail
Суббота, 03 Ноябрь 2007
Редакторы:
МАРКО ЛЕХТИ
ДЭВИД ДЖ. СМИТ
ФРЭНК КАСС

ЛОНДОН · ПОРТЛЕНД, ОРЕГОН

2003

2

Скандинавское ближнее зарубежье или новая северная Европа? Перспективы регионального сотрудничества в районе Балтийского моря в период после Холодной войны

Перевод - Сергей Евтушенко
ДЭВИД ДЖ. СМИТ

«Поделённая Европа - дело прошлого. Политическая и экономическая география поменялась. Сотрудничество и диалог - ключевые понятия 90-х. Региональное сотрудничество, которое преодолевает прежнее разделение Востока и Запада, особенно важно. Оно вносит свой вклад в дело европейской интеграции и достижение большей стабильности» (Уффе Эллеманн-Йенсен, датский министр иностранных дел на первой встрече министров в рамках Совета государств Балтийского моря, Копенгаген, март 1992 года)[i].

Разговоры о наведении мостов между Востоком и Западом стали периодически проявляющейся особенностью различных проектов по региональному строительству, которые стали возникать в северной Европе на протяжении последних десяти лет. Утверждение Уффе Эллеманн-Йенсена образца 1992 года, например, равным образом применимо и к выдвинутой Финляндией в 1997 году инициативе «Северное измерение» (NDI), которая рассматривалась как координирующий механизм для ныне существующих организаций, стремящихся обеспечить более высокий уровень сотрудничества между скандинавскими и балтийскими государствами и Россией. Возможно, наиболее отличительной особенностью NDI была степень амбиций этого проекта. Задуманный как инструмент ЕС, нежели чем просто финской или региональной политики, он делал особенный акцент на необходимости более надёжно встроить Россию в нынешнее здание «новой» Европы. Действительно, по словам одного из ключевых «региональных строителей», стоящих за проектом, NDI представлял собой «попытку объединить Европу в целое (to unify the whole [of] Europe) взамен усиления старого исторического разделения... на Римскую и Византийскую части»[ii]. Примерно через десять лет после вступительной сессии СГБМ мы в этой главе оцениваем природу и прогресс попыток построить «единый балтийский регион, который станет моделью роста и стабильности - "Новой северной Европой"»[iii]. В противовес некоторым из лозунгов, появляющихся с этой стороны, в этой главе, тем не менее, будут высказаны аргументы в пользу того, что есть определённые возможности уйти вперёд от существующих геополитических категорий региона (Восток, Запад, скандинавский), дать дорогу новому расширенному и объединяющему понятию «северности» («northernness»).

С тем же успехом умещаясь в фокус более широких геополитических концепций Востока, Запада и Севера, последние инициативы также подняли весьма интересные вопросы, касающиеся роли государств и наций в процессе регионализации. Для некоторых авторов термин «новая северная Европа» очевидно синонимичен постмодернистскому повороту хода событий, в котором государственный суверенитет (и сопровождающее его жёсткое разделение между «внутренним» и «внешним») перестал быть главной определяющей особенностью международных отношений. В своей части этой книги, например, Пертти Йоэнниеми и Марко Лехти заявляют, что «влияние традиционной логики реальной политики (realpolitik)... упало в своей значимости. Категории «нас» и «их» более уже не так строго отделены друг от друга, как они были ранее, и также может быть отмечено, что необходимость в первой автоматически не даёт ей приоритета над последней. Такая иерархия стала ныне гораздо менее внятной, как показывает рост числа трансграничных проектов»[iv].

То, что эти исследователи скандинавского мира в особенности высказывают подобные взгляды - в высшей степени удивительно, для этой группы исследователей это обусловлено намерениями нормативного характера - стремлением преодолеть разделяющую власть национальных границ и разработать новое воображаемое сообщество в интересах мира и стабильности. Это самое мирное исследовательское сообщество также внесло, конечно, значительный вклад в политические дискуссии, ведущиеся в регионе Балтийского моря. Тем не менее, я докажу, что разговоры об интересах «их», будучи на уровне разговоров об интересах «нас», остаются более отражением ситуации, когда желаемое принимается за действительное, чем верным изображением последних событий в регионе. То, что природа и роль государства изменились в ответ на давление глобализации и европеизации, не может подлежать сомнению. Изменившийся баланс отношений государство-общество и относительное снижение роли военных вопросов в повестке дня международных отношений как результат Холодной войны предоставили новые возможности гражданским и негосударственным субъектам с их заинтересованностью в сотрудничестве, интеграции и региональном строительстве[v]. Впрочем, даже при этих условиях опыт последнего десятилетия показывает, что государства - это по-прежнему определяющие субъекты в процессе регионализации, пока сами нации остаются центральными элементами политики идентичности. Эти последние разногласия, более того, верны как для будто бы «постмодернистского» Запада, так и для всё ещё «модернизирующихся» стран к востоку от бывшего Железного занавеса.

Кажется, что все такие инициативы, как NDI, слишком часто изображаются как некий род альтруистического упражнения в деле преодоления замкнутости государственных границ и включения в общее жизненное пространство восточных «других». За риторикой регионального строительства, однако, скрываются недвусмысленные соображения собственного национального интереса, не более и не менее (используя пример NDI), чем весьма значимые выгоды, которые финский бизнес может извлечь из интенсификации сотрудничества между Европейским Союзом и Россией. С этой точки зрения, сопредельные бывшему восточному блоку территории остаются весьма значительной частью скандинавского Ближнего зарубежья, используя фразу Дэвида Артера[vi]. Образ региона новой северо-европейской идентичности может, таким образом, быть представлен как попытка формирования этих территорий и осуществления контроля над ними в направлении повышения собственной безопасности скандинавских государств, экономического развития и достижения политического влияния в более широких рамках всей Европы. Это положение дел вызывает к жизни очевидный вопрос, ясно ли сочетается скандинавский проект региона с приоритетами не только других стран-членов ЕС, но также и тех субъектов, которые расположены к востоку от бывшего Железного занавеса.

 
Восток и Запад в новой Европе 

Нынешние проекты регионализации в северной Европе следует рассматривать в более широком контексте, созданном как результат конца Холодной войны и драматических событий 1989-91 годов в центральной и восточной Европе (ЦВЕ) и в СССР. Прежде всего, конец биполярности периода Холодной войны снизил статус Скандинавии как понятия межгосударственной классификации между господствовавшими до сих пор категориями Востока и Запада, устилая путь к расширению Европейского Союза за счёт Финляндии и Швеции. В то же самое время государства ЦВЕ выдвинули свои собственные претензии на членство в Европейском Союзе, НАТО и Совете Европы. Возможно, прежде всего - считалось, что эти организации должны обеспечить основу для бесподобной эры мира и процветания в послевоенной восточной Европе. В то же самое время интеграция в состав Запада представляла собой средство избежать повторения «наиболее неблагоприятных сценариев» истории, таких как межвоенный период, когда страны-преемники ЦВЕ обнаружили, что предназначены быть «Европой между» ревизионистской Германией и Советской Россией. Перед лицом беспомощности и безразличия западных союзников они, в итоге, пали добычей амбиций двух тоталитарных режимов[vii]. Пока послевоенная интеграция Германии в ЕС и НАТО и крах СССР могли снять эти традиционные угрозы, контуры «новой» Европы периода после Холодной войны должны были уже проявиться весьма ясно[viii].

Однако, для стран ЦВЕ «возвращение в Европу», как было продемонстрировано, стало в гораздо меньшей степени бесспорным стремлением, чем это ожидалось изначально, в начале 1990-х, когда жители этого региона были склонны рассматривать своё членство в «семье демократических европейских наций» как аксиому[ix]. Хотя политическое разделение периода Холодной войны сейчас очевидно похоронено, воображаемое разделение Восток-Запад в Европе имеет гораздо более старое историческое происхождение, и вовсе не исчезло за одну ночь. С западной точки зрения, бывший советский блок был переосмыслен как постсоциалистические восточные «другие», которых следовало держать на расстоянии вытянутой руки, пока они не докажут свои «европейские» (то есть, западные) мандаты. Своим ныне привычным (и весьма опасным) тезисом о «конце истории» американский автор Френсис Фукуяма намекал, что только жизнеспособный политический курс, открытый посткоммунистическим странам, должен усвоить политические ценности и экономическую систему Запада[x]. Согласно Грэхему Смиту, тезис Фукуямы далёк от того, чтобы быть просто «интеллектуальной интерпретацией»; скорее, он «[поддерживал] господствующую позицию большинства западных стран и мировых финансовых организаций»[xi]. Она отражается во введённых МВФ программах реструктуризации и условиях, которые Совет Европы, ЕС и НАТО установили для стран-кандидатов в области рыночных реформ, демократических институтов, уважения и защиты прав меньшинств и разрешения приграничных споров. Это также явно видно и при разговоре о региональном строительстве на Балтийском море. В своей речи в марте 1992 года, например, Эллеманн-Йенсен утверждал, что «прогрессивное развитие сотрудничества в регионе Балтийского моря будет зависеть от возникновения стабильных демократий и стремления провести решительные экономические реформы для того, чтобы построить рыночные экономики. Страны на западном берегу Балтийского моря должны внести свой вклад в это развитие в рамках регионального сотрудничества... хотя сотрудничество между странами с разными системами и ценностями возможно, процветает только сотрудничество между странами, которые имеют одни и те же ценности»[xii].

Коротко говоря, регионализация составила часть более широкого стремления, направленного на то, чтобы принести «порядок» на постсоциалистический Восток и увеличить уровень экономической заинтересованности и социальной безопасности на Западе. С одной стороны, на восточную Европу смотрели как на источник новых рынков и дешёвой рабочей силы для западной промышленности. В то же самое время, однако, нынешний политический и экономический переход, как видится, приносит новые угрозы безопасности, такие как организованная преступность, нелегальная миграция и этнические конфликты[xiii]. Многие исследователи в бывших социалистических странах по понятным причинам были оскорблены, будучи восприняты как «своенравные варвары в дверях», и обвинили Запад как в снисходительном превосходстве, так и в двойных стандартах в его отношении к этому региону[xiv]. Наконец, кто-нибудь может сказать, что с точки зрения стран ЦВЕ, «Европа» представляет собой своего рода «движущуюся мишень»; нормы, обеспечивающие условия членства в ЕС, неизбежно были неясны, и это приводило к опасениям, что стойка ворот может быть передвинута по политическим соображениям[xv]. Ради примера кто-нибудь может повторить последние требования, чтобы население нынешних кандидатов из ЦВЕ было подвержено семилетнему мораторию на свободу передвижения после вхождения этих стран в Союз, без какого-либо обратного ограничения прав жителей западных стран покупать землю в новых государствах-членах.

До сих пор западные уловки и восточные разочарования не смогли сорвать процесс расширения. Однако тогда как страны ЦВЕ остаются перспективными членами западного клуба, то же самое нельзя сказать про Россию. Как ниже в главах 11 и 12 указывают Фами Аалто и Хиски Хоккала, то, что реконфигурация деления Восток-Запад стала наиболее очевидна, заметно в дифференциации между ЦВЕ, с одной стороны, и Россией и СНГ, с другой. Пока западный процесс построения порядка непосредственно не распространился на Россию, вопрос полного членства в ЕС не стоит на повестке дня, как в кратко-, так и в среднесрочной перспективе. Возможное членство в НАТО - по-видимому, более вероятный сценарий, и он, по крайней мере, обсуждается в определённых академических и политических кругах. Даже при этих условиях отношения между Россией и евро-атлантическим миром после Холодной войны, кажется, основываются на взаимном понимании того, что Россия всё ещё является великой державой и отдельным полюсом в рамках международной системы. Как таковые, вековые дебаты об отношениях России с Европой и Западом кажутся столь живучими, что продолжаются даже после крушения Советов.

На Западе оптимистический взгляд Фукуямы на мир после Холодной войны впоследствии был оспорен идеей Сэмюеля Хантингтона о цивилизационном разделении между Россией и Западом[xvi]. Как проясняет глава 10, Европа остаётся ключевой координатой в построении Россией своего имиджа. Тем не менее, либеральный панъатлантический взгляд, высказывавшийся российскими лидерами в начале 1990-х, быстро уступил дорогу государство-центричному дискурсу, подчёркивающему отличительную особенность России как «евразийской» державы и её право на лидирующую роль в рамках «ближнего зарубежья» бывшего Советского Союза. Прежде всего, для нас статус России как официального преемника СССР с 1992 года означает, что она приняла на себя ответственность за кучу нерешённых вопросов, возникших ввиду советской оккупации прибалтийских государств в 1940 году. Это событие повлекло за собой быстрое и, возможно, неизбежное ухудшение российско-прибалтийских отношений в 1992 году, когда настойчивость прибалтийских государств в подчёркивании официальной преемственности с республиками межвоенного периода была встречена отказом России признать, что события 1940 года могут быть интерпретированы как оккупация[xvii].

Мнения по поводу того, входят ли прибалтийские государства в российское понятие «ближнего зарубежья», различаются; в любом случае, кажется ясным, что их попытки уничтожить «одностороннюю зависимость» от бывшего Советского Союза (FSU), называемую советизацией, в Москве рассматриваются с изрядной долей беспокойства. Официально, по крайней мере, Россия не возражала против перспективы членства прибалтийских государств в ЕС, хотя определённые исследователи ставили её искренность в этом смысле под вопрос. В те десять лет, что прошли после 1991 года, прибалтийское членство в НАТО изображалось как потенциально враждебный шаг, который может привести к изоляции и окружению России. С момента начала своего президентства Владимир Путин, по крайней мере, признал право прибалтийских государств выбирать свои меры по обеспечению собственной безопасности. Тем не менее, он и другие члены российского правительства продолжают ставить под вопрос необходимость в расширении НАТО за счёт этих государств, настаивая на том, что - как сказал Путин 3 сентября 2001 года - это ничем не поспособствует разрешению «общих угроз» «терроризма, фундаментализма, распространения наркотиков и организованной преступности».

Российско-прибалтийский антагонизм в постсоветский период представляется нынешним членам НАТО дилеммой. Поддерживая прибалтийские требования государственности де юре всё время Холодной войны и признавая восстановление независимости на основе официальной преемственности, они едва ли могли отвергнуть требования прибалтийских правительств в членстве. В то же самое время, однако, они по понятным причинам сопротивлялись тому, чтобы отдалить Москву, и рисковали тем, чтобы вернуть своего рода открытую враждебность по линии Восток-Запад, наблюдавшуюся во время Холодной войны. Решение может быть рассматриваемо как попытка сделать круг квадратным: настаивая на том, что дверь остаётся открытой для прибалтийского членства в НАТО, Евро-Атлантическое сообщество, тем не менее, отдаёт предпочтение другой цели - членству этих стран в ЕС - наряду с тем, что одновременно стремится разработать систему «партнёрства» с Россией. В этом отношении проекты североевропейского регионального строительства, затрагивающие Россию, как видится, имеют важную роль, которую они играют в стратегии построения нового европейского сообщества безопасности.

 
Новый регионализм?

Далёкий от того, чтобы находится во власти только традиционного процесса регионализации, направляемого исключительно национальными правительствами, район Балтийского моря в значительной степени был сформирован «восходящим» регионализмом, как показывает активное участие субгосударственных акторов и наличие всесторонних, берущих свою основу в обществе сетей, пересекающих границы[xviii]. Образование СГБМ, например, основывалось на многообразии существующих региональных инициатив разрабатываемых субгосударственными акторами, наиболее примечательной из которых является «Новая Ганза», запущенная президентом земли (landpresident) Шлезвиг-Гольштейн Бьёрном Энгхольмом в 1998 году. Последние инициативы по региональному строительству должны, таким образом, также рассматриваться как ответ на процессы экономической глобализации и «европеизации», которые ныне ставят под сомнение картину Европы, поделённой на суверенные государства[xix]. Возникновение глобального пространства торговли и инвестиций придало большую актуальность субнациональной и транснациональной регулирующей деятельности в рамках институциональной среды Европейского Союза, создающей «политическую базу для построения новых и более автономных региональных структур»[xx].

Признавая, что экономический рост начал следовать транснациональным моделям, национальные правительства обнаружили, что они сами во всё большей степени вынуждены отвечать на давление более децентрализованных видов государственности. Соответственно, они были вовлечены в процессы регулирования и инфраструктурного развития, направленные на то, чтобы создать интегрированное региональное экономическое пространство, привлекательное для иностранных инвесторов, санкционируя притом трансграничные инициативы на местном уровне[xxi]. В то же самое время центральные правительства явно озабочены тем, чтобы удержать повсеместный контроль над этими процессами. Действительно, было заявлено, что датское и (в первую очередь) германское правительства создали СГБМ с целью подтвердить свою власть над «восходящим» регионализмом, который угрожал уйти из их рук[xxii]. Подобные страхи кажутся преувеличенными, ради примера вспомним, что субгосударственные акторы в регионе стремились, как правило, осуществлять свою деятельность через государственные центры, нежели чем действуя в противовес им[xxiii]. В свете этого факта видится мало оснований для того, чтобы отвергнуть заявление Юрки Кяконена, что североевропейское региональное сотрудничество всё ещё «в первую очередь определяется (национальными) государствами»[xxiv].

Требования более высоких темпов транснационального сотрудничества, интеграции и регионального строительства были, в итоге, только одним из ответов на быстро развивающуюся международную ситуацию. Именно в случае с глобализацией и европеизацией зачастую принося глубокие разрушительные последствия для существующих обществ и культурных идентичностей, эти требования, возможно, равным образом были склонны породить раздутый национализм и призывы к укреплению, нежели чем к дальнейшей эрозии государственного суверенитета[xxv]. Согласно Кристиансену, Йоэнниеми и Линдстрёму, угроза подобной негативной реакции особенно сильна в более слабых государствах постсоциалистического Востока, которые всё ещё находятся в процессе перестройки или формирования[xxvi]. Возможно, определённая правда в этом утверждении есть: и переопределение региональных идентичностей и идентичностей меньшинств, и призывы к транснациональному сотрудничеству слишком легко могут быть интерпретированы как опасная угроза государственному суверенитету, в особенности в случае более этнически разнообразных государств[xxvii]. И всё ещё кажется неверным упрощением говорить о «пост-модернизирующемся» Западе перед лицом «модернизирующегося» Востока. Как ранее было упомянуто в этой главе, стремление придать смысл последним переменам никоим образом не ограничивается только постсоциалистическими государствами, но также явно заметно и в нынешних странах-членах ЕС, пытающихся примириться с углубляющейся интеграцией и дилеммами расширения.

В этой связи Джуди Бэтт отмечает, что «плавный, действующий по нарастающей переход к политической унификации «Европы без границ» более уже не может считаться доказанной вещью, так как государства и граждане выказывают неожиданную приверженность идее «суверенитета». Не предполагается, чтобы национальная идентичность была заменена общей европейской идентичностью, и европейские институты рассматриваются как испытывающие «демократический дефицит», будучи понимаемы как далёкие и непонятные. В то время как народная легитимность национальных правительств и парламентов находится на спаде, европейские граждане, как кажется, не расположены наблюдать дальнейшее разрушение их держав»[xxviii].

В то же самое время, как будет рассмотрено в этой главе позже, можно указать на увеличивающееся значение защитной функции внешних границ ЕС, с целью защиты от вторжения «внешних» по отношению к альянсу стран.

Как часть продолжающегося исследования политики идентичности в процессе трансформации посткоммунистических стран, Бэтт и Катарина Вольчук предположили, что ранняя работа Клиффорда Гиртца о формировании идентичности в постколониальной Африке и Азии может быть небесполезна для понимания последних событий в ЦВЕ. В своей статье 1973 года «После революции» Гиртц утверждает, что задача националистических движений в новых независимых странах - это определить субъект, коллективное «мы», с которым может ассоциироваться деятельность государства. По его мнению, эти поиски национальной идентичности в новых государствах «вращаются вокруг вопроса о содержании, относительном весе и соответствующих отношениях между двумя выдающимися абстракциями: "Местным образом жизни" и "Духом веков". Чтобы подчеркнуть первую из них, следует взглянуть на "местные обычаи, установленные институты и единицы совместного опыта - на «традицию», «культуру», «национальный характер» или даже на «расу» - корни новой идентичности". Взглянуть на "Дух веков", с другой стороны - значит, выделить "основные контуры истории нашего времени и в особенности то, что оно берёт, чтобы сделать общим направлением и смыслом этой истории"»[xxix].  

В условиях посткоммунистической ЦВЕ «выдающиеся абстракции» Гиртца действительно могут считаться соответствующими идеям «европеизации» и «национального самоопределения», которые пропитывают дебаты о государстве и национальном строительстве на протяжении последнего десятилетия[xxx]. Тем не менее, эти рамки можно с пользой также распространить и на всю Европу периода после Холодной войны как целое. Перефразируя Гиртца, можно утверждать, что нет ни одного европейского государства, «в котором обе эти темы ("национального самоопределения" и "европеизации")... не были бы представлены [в политических дебатах]; немного тех, в которых они полностью переплелись друг с другом; и лишь очень небольшое меньшинство тех, в которых напряжённость между ними не захватила каждый аспект национальной жизни»[xxxi]. Сегодня правительства повсюду всё более вынуждены принять логику глобализации и европейской интеграции. Впрочем, чтобы сохранить легитимность, они должны сохранять баланс между нею и требованиями, выдвигаемыми более национально (суверенно) мыслящими кругами. Как говорится повсюду в этой книге, образ Европы, артикулируемый в определённой стране, должен сочетаться с ранее существовавшей идентичностью нации/государства[xxxii]. То же самое верно и для региональных образов. В этом смысле отношение к определённому региональному образованию части национальной аудитории будет зависеть от той степени, с которой регион оставляет больший приоритет для этой нации и «переделывает» Европу, чтобы она соответствовала его нуждам[xxxiii].


Ответы европеизации: скандинавские нации

Со скандинавской точки зрения, новые региональные инициативы, такие как СГБМ и «Северной измерение», являют собой необходимый ответ на крах рамок безопасности периода Холодной войны и подкравшуюся «европеизацию» Скандинавии, чья кульминация наступила со вступлением Финляндии и Швеции в ЕС в 1995 году. Со Второй Мировой Войны до конца 1980-х годов северная Европа по большей части ассоциировалась со скандинавскими государствами, которые определялись как особо классифицируемая идентичность, расположенная между господствовавшими тогда категориями Востока и Запада. Назло разнообразным связывающим их обязательствам, которые они приняли в условиях, сложившихся после Второй Мировой Войны, скандинавские правительства (включая «вынужденных» членов НАТО Данию и Норвегию) оставались едины в намерении сохранить зону низкой напряжённости между двумя блоками супердержав. В реалистских терминах, это намерение было реализовано через понятие скандинавского баланса[xxxiv]. Послевоенное скандинавское сообщество безопасности было основано на давнем желании всех участвующих сторон избежать любых затруднительных положений в политике великих держав. Тем не менее, как это было в случае с Лигой Наций в период между войнами, скандинавские государства также многое вложили в понятие общей безопасности, говоря, что обе супердержавы имеют взаимный интерес в снижении уровня вооружений и построении системы доверия. Стремясь увеличить роль Объединённых Наций (UN) и обеспечивая процессы в рамках СБСЕ, Швеция и Финляндия подавали себя как активно нейтральные и миролюбивые народы, способные служить примером всему миру.

В институциональных терминах послевоенное скандинавское сотрудничество никогда не было чем-либо большим, нежели свободная договоренность между странами с различными экономическими интересами и сильной приверженностью к национальному суверенитету. В других смыслах, однако, послевоенная Скандинавия, казалось, была гораздо более гомогенным организмом, чем был даже Европейский Союз. Лежащая в основе сила её идентичности проистекала из тесных лингвистических и культурных связей, которые дали начало общему ощущению скандинавизма - наряду с ясно определёнными национальными идентичностями - в конце девятнадцатого и начале двадцатого веков[xxxv]. Последующее возникновение скандинавской модели благосостояния - провозглашённой идеалом «среднего пути» между идеологическими крайностями левых и правых - внушило Скандинавии сознание превосходящей цивилизации в отношении (vis-à-vis) как социализма в советском стиле, так и западного либерального капитализма. Связанное с соображениями политики безопасности, чувство дистанции от «католического, консервативного и капиталистического» материка Европы многое сделало для объяснения отсутствия энтузиазма по поводу проекта ЕЕС, который в послевоенный период наградил этих людей эпитетом «вынужденных европейцев»[xxxvi]. Начало 1970-х годов, однако, отмечено, видимо, стартом нынешнего скандинавского «кризиса идентичности». С того момента сохраняющаяся жизнеспособность «третьего пути» капитализма благосостояния всё более стала вызывать вопросы, в то время как скандинавские экономики всё более становились связаны с экономикой Сообщества[xxxvii]. С концом Холодной войны (и последующим объединением Германии) дальнейшая интеграция казалась наиболее логичным образом действия. С того момента, как нейтралитет перестал действовать как принуждающий фактор, Финляндия и Швеция обе подали успешные заявки на членство в ЕС в начале 1990-х годов. Тем не менее, толки о скандинавском «эффекте домино» прекратились, когда норвежские избиратели сказали второе «нет» на референдуме во второй половине 1994 года.

По мнению некоторых исследователей, события 1990-х годов лишили скандинавскую идентичность большей доли её значимости. Многие свидетельства, однако, предполагают, что скандинавы едва ли приветствовали потерю своего особого статуса. ... Эстергард, например, заявлял, что «большинство скандинавов были способны жить на протяжении всей Холодной войны без предупреждения, что они вовлечены в виртуальную войну. Они, таким образом, не были осведомлены, что находятся на победившей стороне. Если бы они были осведомлены об этом, это прежнее сбивающее с толку состояние дел часто оплакивалось бы, и многие страстно желали бы возвращения плохих, но предсказуемых старых времён»[xxxviii].

Как наиболее наглядно показал норвежский случай, репутация скандинавов как вынужденных членов ЕС, по-видимому, весьма живуча. Этот ярлык, пожалуй, в наименьшей степени был оправдан в случае с Финляндией, которая, как показывают главы 4 и 5, всегда составляла в скандинавском смысле некое исключение. Финляндия была безоговорочно наибольшим энтузиастом из скандинавских государств в своём стремлении к европейской интеграции, и её вхождение в Союз принесло, по крайней мере, некоторые отголоски риторических высказываний о «возвращении в Европу», озвученных странами ЦВЕ. С тем же успехом, как и предложение большего уровня безопасности против любых потенциальных угроз со стороны России, членство в ЕС предлагало подтверждение «западного» мандата страны после периода, когда она рассматривалась как государство, являющееся почти сателлитом СССР.

Тем не менее, вопреки поддержке, выказываемой определёнными кругами, финская риторика о «возвращении в Европу» не трансформировалась в 1990-е в призывы к членству в НАТО. Скорее, и Финляндия, и Швеция стремились извлечь выгоду из своей вновь обретённой свободы манёвра, подчёркивая право каждого суверенного государства выбирать свои меры по обеспечению собственной безопасности. В этом отношении описание Карлом Бильдтом прибалтийских государств как «лакмусовой бумаги, отображающей стремления России в Европу», может быть истолковано как распространение на более обширный регион старого «скандинавского баланса», следствием чего является то, что неумеренное российское давление на прибалтийские государства может привести скандинавских нейтралов в руки НАТО. Действительный ключ к новому «северному балансу», тем не менее, как представляется, лежит в конструкции региональных рамок безопасности, которые скорее включают Россию, чем оставляют её изолированной[xxxix].

Создание расширенного сообщества безопасности, включающего и Россию, будет постепенно подготавливаться скандинавскими акторами при условии стабильности, необходимой для того, чтобы обеспечивать их экономические интересы в регионе. Поскольку попытки построить систему партнёрства с Россией соотносятся с приоритетами основных европейских и евро-атлантических организаций, они также помогают скандинавским странам создать для себя нишу в рамках новой Европы и показать себя скорее «производителями», чем только «потребителями» безопасности. Скандинаво-прибалтийское сотрудничество занимает важное место в этой стратегии. В этом отношении скандинавские правительства приняли на себя посредническую роль в международных/социальных конфликтах, возникающих вокруг статуса русскоговорящего населения Эстонии и Латвии. Они также стремились отучить прибалтийских лидеров от их взгляда на НАТО как на инструмент коллективной защиты от России и «воспитать» их в духе нового европейского дискурса всесторонней безопасности[xl].

Пока возможно различить определённые пределы скандинавского консенсуса по поводу политики безопасности, единство Скандинавии как классификационной категории идентичности подрывается заново установившимся национальным разделением и соперничеством, последовавшим за окончанием Холодной войны и (неполным) расширением ЕС к северу. Действительно, степень расхождения по таким вопросам как, например, создание Европейского валютного союза привела к тому, что президент Скандинавского совета Берит Брёрби Ларсен в 1998 году предупреждал, что организация может свестись к немногим более чем «культурному клубу», если составляющие её государства не станут более едины и активны в своём взаимодействии с ЕС[xli]. Скандинавские страны также продемонстрировали различные предпочтения по отношению (vis-à-vis) к восточному «ближнему зарубежью», так как соответствующие правительства соперничали за то, чтобы поместить свои страны в центр новой «динамической зоны роста» вокруг балтийского побережья. В не меньшей степени важно и то, что в 1997 году скандинавские правительства обнаружили, что находятся в неравном положении в вопросе расширения ЕС, когда особенно тесные связи Финляндии с Эстонией привели её к тому, чтобы поддержать весьма оригинальное решение - разрешить только одному прибалтийскому государству проводить переговоры о членстве. Скандинавские соседи Финляндии, с другой стороны, имели значительное присутствие во всех прибалтийских государствах и поэтому высказались за «план "регата"», в соответствии с которым все три должны быть допущены к переговорам одновременно[xlii].

В начальный период после завершения Холодной войны Финляндия, казалось, в некоторой степени находилась на обочине, как только дело касалось регионального сотрудничества на Балтийском море. Хотя СГБМ изначально по происхождению был немецким, датчане и в особенности шведы с того момента стремились к лидирующей роли в организации. Для обеих наций район Балтийского моря может быть определён как «свой собственный» регион. В историческом смысле образ Балтики представлял собой контрапункт по отношению к понятию «Ганза», которое всё ещё несло неприятный подтекст германской гегемонии в регионе[xliii]. Смотрим далее: наименование «Балтика» пробуждало память о «Золотом веке» средневековья и раннего Нового времени, когда и Дания, и Швеция установили своё господство на восточных берегах Балтики и стали важными европейскими игроками со своими собственными правами. Комментируя предстоящее председательство в СГБМ Германии и затем России, шведский академик Карл-Эйнар Стальвант сделал говорящее замечание, что «это означает новый момент: до сих пор преобладало молчаливое восприятие, что Совет - это, в первую очередь, клуб малых государств»[xliv]. Как высказывается в главе 7 Джон Хиден, шведская балтийская политика могла бы, несомненно, интерпретироваться в том духе, что она согласуется с попыткой добиться создания балто-скандинавского ареала между Германией и Россией, возглавляемого Швецией.

Пространственный образ Балтики не несёт такого же исторического оттенка в случае с Норвегией и Финляндией. После того, как Норвегия создала Евро-Арктический Регион бассейна Баренцева моря (BEAR) в 1994 году, было такое чувство, что финны остались за оградой процесса регионализации. Последовавшая затем инициатива «Северное измерение» отчасти могла быть объяснена как смелая заявка на лидерство в группе скандинавских стран, хотя также она отражала лично финские заботы, не в меньшей степени - позицию страны как государства, непосредственно граничащего с Россией. Прежде всего, NDI пыталась превратить имидж Финляндии как экономических ворот или моста между ЕС и Россией в реальные деньги[xlv]. В этом отношении особенный акцент делался на использовании российских нефтяных и газовых ресурсов притом, что финский энергетический консорциум Fortum, принадлежащий государству, лоббировал удлинение проектируемой Россией Балтийской нефтепроводной системы (BOPS) - из Приморска в Ленинградской области на Порво в Финляндии[xlvi].


Ответы регионализации: скандинавское ближнее зарубежье

По крайней мере, первоначально NDI встретила прохладный приём у скандинавских соседей Финляндии, которые полагали, что она должны была быть запущена под эгидой Скандинавского Совета. Последующие события показали, однако, что теперь они принимали во внимание эту инициативу. По словам Дэвида Артера, NDI, таким образом, «окончательно продемонстрировала, что в ЕС существует "скандинавское измерение", если это не обязательно "северное измерение"»[xlvii]. Как показывает последнее утверждение, скандинавские специалисты по региональному строительству всё ещё, тем не менее,  имеют определённые пути развития - в смысле продвижения своей повестки дня - как в рамках нынешнего ЕС, так и среди бывших социалистических стран «ближнего зарубежья».

Оглядываясь назад на прошедшее десятилетие, кажется, что регион не был особенно важной координатой в проектах постсоветского национального строительства в прибалтийских государствах. Ситуация была другой в конце 1980-х годов, когда идея принадлежности к более широкому региональному сообществу использовалась для поддержки требований независимости от СССР. Это стало ясно в мае 1989 года, когда лидеры движений «Народный фронт» в трёх республиках выдвинули совместное требование окончательной независимости «в рамках нейтральной и демилитаризованной Балто-Скандинавии»[xlviii]. Использование этого термина решительно вызвало в памяти период после Первой Мировой Войны, когда предыдущее поколение прибалтийских лидеров считало членство в региональной группировке неотъемлемым моментом реализации и консолидации национального суверенитета[xlix]. В обстановке 1989 года балто-скандинавская риторика также сочеталась с прагматическим подходом, принятым «Народными фронтами», которые стремились действовать через Москву, чтобы защитить независимость. В этом отношении прибалтийские требования не казались полностью несовместимыми с собственной риторикой Горбачёва об «Общем европейском доме»[l].

Быстро становится ясно, однако, что советские лидеры и не собирались согласиться на требования независимости прибалтийских республик при любых обстоятельствах. Со скандинавской (как, впрочем, и с западноевропейской) точки зрения, прибалтийские республики, таким образом, имели некоторые качества людей, вмешивающихся не в свои дела, которые угрожали нарушить установившееся равновесие безопасности в регионе. То же самое было верно и непосредственно после Первой Мировой Войны, когда «балто-скандинавское» видение, предлагаемое эстонскими и латвийскими политическими и академическими кругами в одиночестве потерпело провал в деле поисков согласия среди скандинавских правительств - как, впрочем, и публики. Как часть их эволюции в блок нейтральных государств в конце девятнадцатого и начале двадцатого веков, Дания и Швеция повернулись спиной к балтийской составляющей их соответствующих национальных историй. Этот уход достиг своей кульминации в 1940 году, когда Швеция неявно признала советскую аннексию трёх прибалтийских государств. В ответ на возобновившиеся с их стороны попытки в период 1989-91 годов скандинавские страны начали распространять свою важную дипломатическую и моральную поддержку на прибалтийские национальные движения. Однако, за исключением Исландии, они были не склонны отказаться от своей политики периода Холодной войны - «Советский Союз прежде всего» - задерживая полное признание независимости до событий августа 1991 года, поставивших их перед свершившимся фактом (fait accompli).  

Как часть оправдания этой политики, прибалтийские требования ассоциированного членства в Скандинавском совете рассматривались как несовместимые со специфично «скандинавским» характером этой организации[li]. Эта позиция не поменялась и в последующие десять лет. Несомненно, скандинавские и прибалтийские государства достигли значительного уровня сотрудничества при помощи встреч министров иностранных дел в формате «5+3» (впоследствии переименованных в «группу восьми») и совместных сессий Скандинавского и Балтийского Советов. На уровне гражданского общества открытие новых Скандинавских Ассоциаций в трёх прибалтийских государствах (как, впрочем, и в северо-западных регионах России), несомненно, предполагает поддержание связи вне существующих границ, напоминая распространение скандинавской идентичности на Финляндию и Исландию (и также в определённой степени на прибалтийские государства) в течение межвоенного периода. Всё же примечательно, что последнее предложение ввести три прибалтийские республики в Скандинавский Совет было провалено на голосовании с большим преимуществом[lii]. Опыт подсказывает, что желание скандинавов сохранить особый профиль в отношениях со своими региональными соседями не исчезло - применительно к прибалтийским государствам.

В те 18 месяцев, что прошли до августа 1991 года, заявления тогдашнего эстонского министра иностранных дел Леннарта Мери убеждали, что существование независимой Эстонии, составляющей часть более широкой североевропейской группы государств, будет в наилучших интересах Москвы. Необходимость в установлении стабильных и добрососедских отношений с «Восточным соседом», утверждал он, будет первейшим принципом эстонской иностранной политики, укоренённой в принципе «геополитической неизбежности»[liii]. Подобные утверждения были озвучены одним из главных активистов «Народного фронта», чтобы доказать, что эстонцы усвоили добродетели послевоенного финского подхода к своему взаимодействию с советским правительством[liv]. В то же самое время, однако, заявления Мери подчёркивали, что единственной легальной основой для отношений с Москвой остаётся Тартуский договор февраля 1920 года, согласно которому Советская Россия навечно отказывалась от любых претензий на территорию Эстонии. То, что это имело место, демонстрирует растущую значимость принципа юридической преемственности в мышлении эстонских национальных движений. Перед лицом грубости со стороны Москвы, призывы к юридическому восстановлению межвоенной Эстонской республики считались наиболее практическим средством в развитии движения к независимости. Хотя, впрочем, они также отражали растущее политическое влияние «национальных радикалов», для которых юридическая преемственность была важной составляющей частью видения эстонского национального государства, свободного от советско-российского «колониального» влияния[lv].     

Признание Западом восстановленной государственности после августа 1991 года придало большего весу антироссийским разговорам. В этих обстоятельствах ценность Балто-Скандинавии как возможности «возвращения в Европу» упала ещё больше. Вместо этого внимание теперь отчётливо переместилось в сторону получения членства в более крупных европейских и евро-атлантических структурах. В то время скандинавские страны и страны западной части Балтийского моря, уже закрепившиеся (или быстро становящиеся такими) в рамках институциональной архитектуры новой Европы, могли позволить себе (на самом деле, были вынуждены) отдавать предпочтение новым, специфически региональным договорённостям. Для творцов эстонской внешней политики, с другой стороны, последнее стало в весьма значительной степени вопросом второго порядка - с тем, чтобы быть более детально рассмотренным тогда, когда будут достигнуты кардинальные цели, членство в ЕС и НАТО. Специальный выпуск «CBSS Monitor», выпущённый эстонским внешнеполитическим министерством по случаю министерской встречи в рамках организации в Таллинне в 1994 году, показывает, что району Балтийского моря как региону с особой идентичностью в то время отводилась весьма малое значение. Скорее, эта публикация подчёркивает существование огромного разнообразия «групп идентичностей» по всему Балтийскому морю. Скандинавские и прибалтийские государства рассматривались как составляющие две такие группы, которые отличаются «тесными историческими, культурными или лингвистическими связями, соединяющими соответствующих членов этих групп». Пока наличие этих групп идентичностей называется в числе «геополитических факторов», мотивирующих региональное сотрудничество, признаётся, что Скандинавия и прибалтийские государства могут иметь различные приоритеты, когда приступают к решению специфических вопросов. Более того, и, возможно, наиболее значимо, что ключ к объединению этих групп идентичностей, как считалось, лежит не в регионе Балтийского моря самом по себе (per se), но, скорее, во взаимном членстве в Европейском Союзе[lvi].

На этом фоне, цитируя Оле Вэвера, региональные обязательства считались полезными «до тех пор, пока они ведут вас в западном направлении; любого «зала ожидания», устроенного... чтобы избежать членства, следует избегать»[lvii]. Ради иллюстрации нужно только процитировать последние попытки (наиболее примечательные в случае с министром иностранных дел Тоомасом Хендриком Ильвесом) переопределить Эстонию как «скандинавскую» страну. Этот дискурс - о вопросах идентичности - берёт своё начало в 1995 году, когда Эстония проявила себя как ведущий претендент среди прибалтийских государств на начало переговоров о вступлении в ЕС[lviii]. На этой стадии понятие особой «балтийской» идентификационной группы стало менее вынужденным, а скандинавский ярлык - полезным средством дистанцирования Эстонии от своих якобы медлительных соседей на юге. Получившиеся в итоге внутрибалтийские противоречия, порождённые этим шагом, продолжали сохранять свою остроту и в то время, когда писалась эта глава, хотя последующий допуск Латвии и Литвы к переговорам о полном членстве сослужили свою службу в деле подрыва эстонских притязаний на исключительный статус. В более общем смысле, можно сказать, что, поскольку все прибалтийские государства выиграли от преданной скандинавской поддержки притязаний их стран на членство в ЕС, скандинаво-балтийское региональное сотрудничество и расширение ЕС полностью дополняют друг друга.  

Исключение прибалтийских государств из первого раунда расширения НАТО в 1997 году также привело лидеров этих стран к тому, что следует придавать гораздо больше важности развитию особых региональных рамок безопасности[lix]. Всё же, однако, важность, которую три страны придавали членству в НАТО, казалось, росла, нежели чем падала, после 1997 года. Полностью отвергнута была идея, что региональные договорённости могут каким-либо образом служить заменой этой цели, которая продолжала считаться окончательной гарантией восстановленной независимости. Более либеральные исследователи в России постулировали нынешнее состояние российско-финских отношений как идеал для будущих отношений между Россией и прибалтийскими государствами, настаивая, что если прибалтийское членство в ЕС прекрасно, вступление в НАТО будет противоречить всё ещё нечётко определённым российским «национальным интересам»[lx]. Тем не менее, хотя эта позиция соответствовала мыслям многих скандинавских исследователей, в особенности в Финляндии и Швеции, она рассматривалась как полностью неприемлемая правительствами прибалтийских государств[lxi].

Хотя и могущие быть отнесены главным образом к историческому опыту советской оккупации, эти поиски прибалтийскими государствами «жёстких» гарантий безопасности в форме членства в НАТО были укреплены неопределённым курсом политического развития соседней России на протяжении последнего десятилетия. Для титульных наций этих стран крах СССР был воспринят как возвращение европейской «нормальности» в форме возрождённой суверенной государственности. Консенсус, возникший вокруг цели вернуться в Европу, объясняет, по крайней мере, отчасти, готовность части прибалтийских граждан выдержать зачастую серьёзные трудности, вызываемые рыночными реформами на протяжении последних десяти лет. Для россиян, с другой стороны, конец советского государства был синонимом глубокого кризиса идентичности. Попытки выработать новую российскую национальную идентичность, основанные на идентификации с территориальными границами бывшей РСФСР, были осложнены наследием советской политики по вопросам национальностей, которая способствовала идентификации россиян с СССР как своим отечеством. В этом отношении постсоветская Россия имеет вид государства, которое потеряло империю, но всё ещё явно должно найти роль.

Это наследие обеспечило, несомненно, бесперспективную базу для основанного на гражданских началах «нового российского национализма» и «атлантистского» видения места России в мире, которое первоначально продвигалось режимом Ельцина в 1990-92 годах. Глубоко разрушительный эффект вдохновлённой Западом экономической «шоковой терапии» и рост нестабильности в бывшем Советском Союзе породили ощущение бессилия и унижения и подогрели подъём неонационалистической «красно-коричневой» оппозиции, требовавшей более агрессивной роли страны в «ближнем зарубежье». Режим Ельцина ответил на этот вызов разработкой новой государственнической идеологии. В терминах Гиртца «демократический государство-центризм» может рассматриваться как классический синтез «духа веков» и «местного образа жизни». До сих пор его сторонники были достаточно прагматичны, чтобы понять, что, в условиях глобализирующейся экономики, Россия должна действовать заодно с Западом, чтобы достичь экономического возрождения. В то же самое время, они обязаны в целях внутреннего политического потребления присоединиться к неонационалистическим рассуждениям о евразийстве и статусе великой державы[lxii].

Как разъясняется в главе 10, словесная атака на прибалтийские государства (в особенности на Эстонию и Латвию) играла определённую роль в рамках внутриполитических дискуссий. Далёкие, однако, от того, чтобы быть просто риторикой, негативные представления об этих странах имели конкретный эффект в форме (взять хотя бы эстонский пример) торговых санкций и периодически возобновляемого отказа заключить формальное соглашение о границе. Подобная «финансируемая государством геополитика», в свою очередь, ставила серьёзные препятствия усилиям региональных акторов, заинтересованных в развитии сотрудничества в скандинаво-балтийском регионе. Как отмечают Михаил Алексеев и Владимир Вагин в отношении Псковской области, стимулы для подобного взаимодействия очевидны для многих локальных акторов. Для Москвы, с другой стороны, «поддержание роли Пскова как главных торговых ворот означает вышеупомянутую способность оказывать экономическое и политическое давление на прибалтийские республики»[lxiii].

Другой ключевой фактор российского государство-центричного мышления касается нынешних опасений о долгосрочном характере способности сохранять территориальную целостность существующей федерации[lxiv]. Так же, как и стимулирование идентификации с границами союза в целом, советская политика по вопросам национальностей одновременно породила комплексную систему этнотерриториального федерализма в рамках РСФСР. Отношения центр-периферия уже находились в движении, когда Российская Федерация стала реальностью. Конституция 1993 года сделала весьма мало, чтобы стабилизировать ситуацию, давая начало «асимметричному федерализму», в условиях которого регионы сумели добиться различения степени автономии от центра, в то время как Москва пыталась удержать их в пределах при помощи по большей части импровизированной политики кнута и пряника. Если федерализм в советскую эру стремился воспитать культуру зависимости от центра среди региональных элит, похожая логика, как кажется, работает и в новой России. В бедных приграничных регионах, таких как Псков, «региональные элиты, признательные [Москве] за субсидии... весьма осторожны в продвижении идеи балтийской интеграции». Вместо этого они полагаются на то, что в Кремле называют «попытками урвать кусок от казённого пирога», несмотря на тот факт, что получить обещание финансирования легче, чем само финансирование[lxv]. Здесь логика федеральной политики побуждает местные элиты увеличить торговый и экономический взаимообмен с Беларусью (сопровождая это публичными заявлениями о славянской солидарности), нежели чем выбрать более прибыльный скандинаво-балтийский вариант[lxvi].

Как отмечают определённые исследователи, однако, было бы неправильным предполагать, что более широкомасштабная передача власти регионам сама по себе породила бы некую разновидность особой культуры, благоприятствующей регионализации[lxvii]. Пока на региональном уровне очевидно существовало давление в сторону трансграничного сотрудничества, целый ряд разнообразных отчётов показывал, что двусмысленное отношение к вестернизации пронизывало все уровни федеральной иерархии. Другие отчёты отмечали неадекватность существующих инструментов ЕС, недостаточную юридическую базу и отсутствие необходимой технической экспертизы, что подлежит решению только при посредстве поколенческих изменений и значительных внешних инвестиций в образование[lxviii]. Будущее развитие регионов зависит в значительной степени от всего характера системных трансформаций в России и способности последних создать благоприятный деловой и инвестиционный климат. Нынешнее направление этих трансформаций, конечно, остаётся объектом больших споров. Пока нынешние попытки Путина ввести большую централизацию и юридическую стандартизацию широко осуждаются как реакционные и авторитарные по своим намерениям, равным образом можно утверждать и то, что меры по усилению государства составляют необходимую предпосылку для более объёмных экономических связей с Европой.


Интеграция и нормализация: прибалтийские государства, Запад и Россия

Российские государство-центричные дискуссии, конечно, получали поддержку со стороны националистической и анти-российской риторики, также риторики в русле политики НАТО со стороны самих прибалтийских государств. Однако если обозреть все заявления творцов прибалтийской внешней политики на протяжении последних десяти лет, становится ясно, что членство в НАТО само по себе никогда не считалось панацеей в вопросах безопасности. В эстонском случае слова Мери о добрососедских отношениях как «геополитической неизбежности» вновь появились в 1994 году в изречении Юри Луика, что «безопасность равно нормализация [отношений с Востоком] плюс интеграция [в Запад]»[lxix]. Также, как и очевидные последствия в деле обеспечения безопасности, желание нормализации отношений отражает и потенциал независимых прибалтийских государств как экономического моста между Востоком и Западом.

Эстонские рассуждения о «нормализации» отношений с Востоком, кажется, полностью совместимы со сформулированными целями политики ЕС и НАТО по отношению к России. В этом отношении споры сводятся к вопросу о приоритетах. По мнению эстонских исследователей, интеграция прибалтийских стран в Запад является необходимой прелюдией к полной нормализации их отношений с Россией. Как отмечал в 1996 году министр иностранных дел Ильвес, последнюю цель будет трудно достичь до тех пор, пока Эстония не способна относится к России как «нормальное западное государство, свободное и уверенное в своей независимости, а не как бывшая колония или область, обременённая комплексами и сомнениями»[lxx].

Подобные комплексы и сомнения были наиболее заметны, что весьма предсказуемо, в 1992-94 годах, в то время, когда в Эстонии оставались контролируемые Россией единицы бывшей советской армии, и Москва пыталась сделать условием их ухода увеличение прав местного русскоговорящего населения. Как становится ясно из главы 10, российская сторона использовала европейские ценности, чтобы подкрепить свои требования, осуждая практику построения государства в Эстонии и Латвии как пример «фальшивой Европы». Для эстонских исследователей, однако, эта мнимая забота о правах «соотечественников» просто маскировала геостратегическую цель России по включению прибалтийских государств в свою сферу влияния[lxxi]. Внешнеполитические формулировки этого периода были наполнены ссылками на российскую «Доктрину Монро» и «утверждённое на государственном уровне понятие "ближнего зарубежья"». Учитывая западные идеи о новой Европе скорее как философскую и этническую программу, чем как географическое понятие, президент Мери называл эстонские границы границами западных ценностей. Более широко, нормализация отношений с Россией, как считалось, ставилась в зависимость от недавней трансформации страны в прозападно настроенную, стабильную демократию, которая воздерживается от словесной и иной конфронтации и уважает суверенитет, интересы национальной безопасности и международные нормы поведения[lxxii].

В этой обстановке российская словесная атака на Эстонию и Латвию оказалась в значительной степени контрпродуктивной. Никто не подвергал сомнению право Москвы использовать дипломатические каналы с целью выразить протест по поводу эстонского законодательства о гражданстве, которое рассматривалось как нарушение российско-эстонского межгосударственного договора 1991 года. Тем не менее, грубый и эмоциональный характер российских вспышек гнева (с использованием таких терминов как «этнические чистки» и «социальный апартеид» и высказыванием завуалированных угроз возможного военного вторжения) играл просто-напросто на руку эстонцам, так как инспекции ряда приглашённых международных делегаций быстро пришли к выводу, что эти крайние утверждения не имеют под собой основы в реальности. По существу, Запад был не готов одобрить попытку России провести связь между уходом войск и статусом «соотечественников», хотя в эстонском и латвийском правительстве господствовало намерение сделать главную уступку по вопросу о статусе советских военных пенсионеров, проживающих в этих странах[lxxiii].

Как показывает последний пример, европейские и евро-атлантические организации во всё большей мере разъясняли прибалтийским государствам, что нормализация отношений с Россией будет являться сущностной предпосылкой для интеграции. Вэвер, например, отмечает, что стремление к членству в ЕС и НАТО всё более требовало от прибалтийских правительств преподносить свои страны как «нормальные, демократические рыночные экономики, которые легко могут быть приняты в западно-европейский круг»[lxxiv]. В этом отношении окончательный уход российских войск 31 августа 1994 года обозначил начало процесса «европеизации» эстонской внешней политики при помощи более активной стратегии «умиротворения Востока»[lxxv]. Хотя словесная конфронтация между Россией и Эстонией не прекратилась за прошедшие шесть лет, эстонская сторона сделала целый ряд ключевых уступок, касающихся спорной границы между двумя странами.

По поводу решения 1996 года о согласии с договором о границе с Россией эстонский министр иностранных дел Тоомас Хендрик Ильвес заметил, что этот шаг «не просто необходим для установления границ Эстонии... он был также первым шагом, продемонстрировавшим, что Эстония - это ответственная нация, живущая по образцам европейского поведения»[lxxvi]. Эти уступки помогли сохранить амбиции страны в отношении ЕС чётко в нужных пределах, убеждая, что это именно Россия, а не Эстония, как казалось, была наиболее важным партнёром в отношениях. Цитируя дальнейшие высказывания Ильвеса, год «1997-й показал, что Эстония может достичь целей своей внешней политики, невзирая на то, будет ли она иметь или нет соглашение о границе с Российской Федерацией»[lxxvii]. Как часть своей стратегии умиротворения Востока, эстонская сторона стала демонстрировать больший интерес к балтийским региональным инициативам. В 1992-94 годах на СГБМ смотрели с определённой долей подозрения, так как Россия использовала эту организацию как очередной форум, где можно сделать заявления о злоупотреблении правами человека. Позднее, однако, министр иностранных дел Ильвес подчеркнул важность СГБМ как механизма взаимодействия с Россией, хотя в других случаях он всё ещё высказывал сомнения относительно важности этой организации[lxxviii]. Стратегия умиротворения Востока также встретила восторженную реакцию со стороны эстонских бизнес-кругов, обладающих законным интересом в отношении российских рынков и транзитной торговли по линии восток-запад. То же верно и для периферийных приграничных регионов, таких как Ида-Вирумаа, Пылвамаа и Вырумаа, которые активно занимались разнообразными трансграничными инициативами совместно с местными властями соседней Российской Федерации. Последние свидетельства, однако, показывают, что будет трудно расширить число уровней трансграничного сотрудничества до того, как будет достигнута полная нормализация межгосударственных отношений[lxxix].

Эстонский поворот в сторону умиротворения Востока к тому же должен встретить соответствующие шаги и с российской стороны. Финансируемая государством геополитика по отношению к прибалтийским государствам была, очевидно, одним из факторов, обусловивших решение 1997 года начать строительство трёх новых портов в Ленинградской области, один из которых будет служить выходом BOPS. С одной стороны, строительство этой новой инфраструктуры мотивировано исключительно рациональными и бесспорными экономическими аргументами, не в последнюю очередь желанием избежать платежей миллионов долларов, которые ныне прибалтийские государства получают за транзит российских товаров через их порты[lxxx]. Тем не менее, примечательно, что когда эти планы были обнародованы, бывший президент Борис Ельцин облёк их в политические термины - как событие, которое должно заставить прибалтийские государства «серьёзно задуматься об их политике по отношению к России»[lxxxi]. Кажется вероятным, что такие заявления отражают понимание того, что для российских экспортёров прибалтийские порты всё ещё сохраняют многие свои преимущества в сравнении с их будущими соперниками - в показателях лёгкости доступа, эффективности и географических (незамерзающие) условий. В этом смысле строительство новых портов служит геополитическим рычагом для введения сниженных тарифов или продолжения попыток со стороны российских компаний получить контрольный пакет в мощностях прибалтийских портов. Впрочем, сможет ли торжественное открытие BOPS и новых российских портов иметь такие глубокие последствия для прибалтийских экономик, как предсказывали некоторые - вопрос. По крайней мере, согласно одному латвийскому дипломатическому источнику, потери в доходах от транзитов не должны быть такими уж значительными.

Предположение, что структурный поворот от гео-политики к гео-экономике содержит в себе ключ к улучшению прибалтийско-российских отношений, неизбежно несёт в себе и мысль о том, что долгосрочное экономическое процветание прибалтийских государств всё ещё связано с событиями в России. Подобные аргументы были отвергнуты в 1920-х годах, к тому же, в конечном счёте, отсутствие нормальных экономических отношений с Россией не стало помехой экономической жизнеспособности в период между войнами. Справедливо и то, что российский «финансовый крах» в 1998 году, далёкий от того, чтобы стать фатальной помехой прибалтийскому экономическому прогрессу, просто ускорил уже и так существенный поворот в сторону торговли с ЕС. Также и в сфере капитала существуют основания предполагать, что иностранные компании ныне начинают расширять свои инвестиции с целью экспорта своей продукции не в Россию, а на более широкий рынок прибалтийских государств или собственно в ЕС[lxxxii]. Российская транзитная торговля, конечно, остаётся жизненно важным элементом, возможно, в особенности в случае с Латвией, и назло всем геополитическим запугиваниям и пусканию пыли в глаза торговля идёт весьма оживлённо. В этом отношении прибалтийские акторы склонны рассматривать NDI с большей долей цинизма, как часть финской реальной политики, целью которой является увод прибыльной транзитной торговли из прибалтийских портов[lxxxiii].

Подобные настроения стали поводом к финско-эстонской «морской войне» в 1999 году, которая стала причиной того, что ряд эстонских парламентариев выразили озабоченность растущим проникновением финского капитала в экономику[lxxxiv]. За этими эпизодами лежит значительная доля негодования по поводу того, что воспринимается как скандинавское «неоколониальное» отношение к прибалтийским государствам. Пока некоторые оценки показывают, что трансграничная активность уже сформировала повсеместное чувство региональной идентичности в землях, лежащих к востоку от бывшего Железного Занавеса, другие утверждают, что подобные ощущения остаются ограниченными в рамках небольшого меньшинства тех, кто принимает активное участие в новых проектах[lxxxv]. Заявления, что Эстония становится «всего лишь ещё одной маленькой скучной скандинавской страной», например, кажутся едва ли правдоподобными в то время, когда ВВП на душу населения остаётся на уровне только 28 процентов от средней величины по ЕС[lxxxvi]. Более того, значительное несоответствие в доходах по-прежнему может стать благодатной почвой для своего рода популистских и направленных против ЕС риторических высказываний, щедро распространяемых Партией центра Эдгара Сависаара. Как представляется сейчас, в последние несколько лет наблюдался рост скептицизма среди титульного эстонского населения в его отношении к ЕС. Нежелание части членов ЕС определить точную дату вступления Эстонии вплоть до 2002 года просто-напросто подогревало подобные настроения, делая трудной задачу эстонского правительства по достижению равновесия между условиями ЕС и внутриполитической программой восстановления национального государства.

Также и в России энтузиазм по поводу инициативы «Северное измерение» устранял опасения, что страна может в конечном итоге оказаться немногим более чем ресурсной периферией более экономически развитой западной Европы[lxxxvii]. Даже оставляя эти соображения в стороне, реализация NDI, однако, предполагает, что ЕС готов к активному взаимодействию с Россией. Справедливо и то, что в годы, последовавшие за образованием СГБМ, формулирование прибалтийской политики ЕС происходило медленно и нескладно, и то, что Брюссель и большинство стран-членов, как кажется, ещё должны будут полностью принять идею «северного измерения» Союза, со всеми её сопутствующими последствиями. Финансирование трансграничных проектов было хаотичным, и предпринимались лишь небольшие попытки решить проблему «дефицита сотрудничества», который продолжает быть помехой региональным проектам с участием России[lxxxviii]. Также ясно, что нынешний процесс интеграции ЕС не сможет сам по себе легко приспособиться к ситуации размывания внешних границ. Реализация Финляндией Шенгенского соглашения, например, уже привела к значительному затягиванию процесса истребования виз путешественниками из России. Оно, таким образом, поддерживает уменьшение до настоящего времени значительного уровня трансграничных перевозок, одновременно с дальнейшим усложнением ситуации вокруг таких проектов как «Еврорегион Карелия». Действительно, представляется иронией судьбы, что Финляндия - возможно, обеспокоенная тем, чтобы подчеркнуть свои рекомендации как «примерного ученика» в ЕС - увлеклась реализацией Шенгена, даже при условии того, что соглашение, по-видимому, противоречит целям её восточной политики. С точки зрения более широкой региональной перспективы следует заметить, что будущее вступление Эстонии в ЕС уже повлекло за собой отмену бывшего до нынешнего времени упрощённым режима пересечения границы между Нарвой и соседним российским городом Ивангород[lxxxix].


Заключение

Финский учёный Юрки Кяконен утверждает, что со времён эпохи викингов было предпринято, по крайней мере, «две попытки изменить периферийное положение северной Европы», обе под эгидой «североевропейской» (читай скандинавской) державы. Первая из них была Кальмарская уния - которая «имела своей целью борьбу с Ганзейской лигой на севере, но потерпела поражение» - вторая была предпринята Швецией в 1600-1721 годах[xc]. Сегодня имеются все свидетельства третьей попытки поместить северную Европу на карту - в виде разнообразных финансируемых скандинавскими странами проектов регионального строительства, которые, хотя и представляя собой соперничество наций за то, чтобы в большей степени, чем другие, занимать центральное положение в регионе, дополняют друг друга в своих целях, по сути. В начале послевоенных десятилетий скандинавские нации во многом были согласны (хотя в случае Финляндии просто вынуждены) быть периферией по отношению к европейскому центру. Сегодня же, перед лицом снижающегося статуса скандинавской модели, краха рамок безопасности периода Холодной войны и последующим подъёмом новых вызовов безопасности, они страшатся экономической и политической маргинализации в рамках новой Европы. Чтобы избежать этой судьбы, каждое из государств стремилось расширить своё влияние в своём соответствующем «ближнем зарубежье» и сформировать «новую северную Европу» под эгидой Скандинавии.

Для прибалтийских лидеров, однако, разговоры о «северной» идентичности имели весьма малую значимость в то время, когда эти страны оставались вне рамок Европейского Союза. Как говорит Вахур Маде в главе 8, региональная идентичность, как кажется, станет, вероятно, более заметной, при соответствующих обстоятельствах и при условии, что членство наконец будет получено, хотя кажется, что для эстонских акторов, по крайней мере, Балтика видится, в первую очередь и прежде всего, как будущее «внутреннее море ЕС»[xci]. Наиболее проницательные прибалтийские исследователи также вынашивают мечту о создании расширенного северного сообщества безопасности, включающего Россию. Этот взгляд отражает осознание того, что Россия составляет, как указывает на это Ильвес, «краеугольный камень европейской безопасности и стабильности»[xcii]. Тем не менее, в отличие от позиции определённых исследователей в Финляндии и Швеции, для которых нейтралитет является надёжной и проверенной позицией, опыт этих стран, начиная с 1940 года, показывает, что они всё ещё неохотно применяют к России принцип презумпции невиновности, когда призывают не выдвигать угроз по отношению к своим соседям[xciii]. Членство в НАТО, несомненно, остаётся на повестке дня, и по-прежнему рассматривается вопрос, сможет ли этот стремление быть согласовано с проектом построения новой северной Европы, которая охватывала бы как прибалтийские страны, так и Россию. Попытки Соединённых Штатов собрать международную коалицию против терроризма вслед за событиями 11 сентября 2001 года сделали весьма много для того, чтобы удовлетворить высказываемое Россией желание её расширенного признания как великой державы. Такая эволюция, как видится, имеет своим намерением облегчить расширение НАТО за счёт прибалтийских государств и может, в конечном итоге, послужить делу включения России в рамки расширенного понятия евро-атлантического пространства. С этой точки зрения, многие споры прошлого десятилетия станут анахронизмом. Сказав это, также останется рассмотреть вопрос, смогут ли вдохновлённые скандинавскими странами проекты по регионализации быть согласованы с процессом расширения ЕС, который имеет своим намерением соорудить жёсткие границы по отношению к «новому Востоку».

Примечания   
                                                                                                                                      

[i] Цитата по Council of the Baltic Sea States, CBSS Monitor, special issue on the occasion of the 3rd CBSS ministerial session in Tallinn, 24-25 May 1994, p. 8.

[ii] J.Käkönen, «Local Dimension and Regionalization», в книге L. Heininen and J. Käkönen (eds), The New Northern Europe. Perspectives on the Northern Dimension (Tampere: TAPRI, 1998), p. 61.

[iii] Финский премьер-министр, Пааво Липпонен, цитата по D. Arter, «Small State Influence Within the EU: The Case of Finland's "Northern Dimension Initiative"», Journal of Common Market Studies, 38, 5 (December 2000), p. 687. 

[iv] См. ниже стр. 128 оригинала.

[v] T. Christiansen, P. Joenniemi and C. Lindström, «Nationality and Regionally: Constituents of Political Space around the Baltic Rim», в книге P. Joenniemi (ed.) Neo-Nationalism or Regionality: The Restructuring of Political Space around the Baltic Rim (Stockholm: NordRefo, 1997), pp. 19-21.

[vi] D. Arter, «Small State Influence»; D. Arter, Scandinavian Politics Today (Manchester: Manchester University Press, 1999).

[vii] D.J. Smith, Estonia. Independence and European Integration (London and New York: Routledge, 2001), pp. 147 and 149-50.

[viii] J. Batt, «Dilemmas of Self-Determination in Central and Eastern Europe: Historical Perspectives on the Nation-State and Federalism», набросок главы для будущей работы "Fuzzy Statehood" and European Integration in Central and Eastern Europe, как часть ESRC's «One Europe or Several?» programme (University of Birmingham, 2000), p. 2.

[ix] Smith, Estonia, pp. xi-xii.  

[x] F. Fukuyama, The End of History and the Last Man (London: Hamish Hamilton, 1992).

[xi] G. Smith, The Post-Soviet States: Mapping the Politics of Transition (London: Edward Arnold, 1998), p. 2.

[xii] Council of the Baltic Sea States, CBSS Monitor, p. 8.

[xiii] При последнем рассмотрении, жестокие конфликты в бывшей Югославии и в других регионах укрепили образ Востока как средоточия якобы древней и непреодолимой племенной ненависти. Как отмечал Анатоль Ливен, западные журналисты имеют склонность «[колебаться] между двумя противоположными стереотипами восточно-европейских наций... Первый... - это любящие свободу храбрые маленькие народы, борющиеся против злых империй ради независимости и либеральной демократии. Второй - это ужасное... простонародье, пытающееся вовлечь нас в свои злобные племенные ссоры»; A. Lieven, The Baltic Revolution: Estonia, Latvia and Lithuania and the Path to Independence (New Haven: Yale University Press, 1993), p. 381. О прочих дискуссиях по поводу этих позиций см. H. Miall, O. Ramsbotham and T. Woodhouse, Contemporary Conflict Resolution (Cambridge: Polity Press, 1999), p. 90; D. Laitin, Identity in Formation: The Russian-Speaking Populations in the Near Abroad, (Ithaca and London: Cornell University Press, 1998), p. 19; Batt, «Dilemmas of Self-Determination in Central and Eastern Europe», p. 2.

[xiv] Batt, «Dilemmas of Self-Determination in Central and Eastern Europe», pp. 1-2. Подобные обвинения основываются на том, что в западных странах продолжают иметь место споры по вопросу национальных меньшинств, а также на провале попытки применить подобные строгие политические условия к нынешним членам ЕС. См. также P.Järve, «Integration of Europe, Ethnic Minorities and State Borders», Lake Peipsi Quarterly (winter 2000), p. 7.

[xv] Batt, «Dilemmas of Self-Determination in Central and Eastern Europe», p. 1; Smith, Estonia, p. xv.

[xvi] S. Huntington, «The Clash of Civilisations», Foreign Affairs, 72, 3 (1993), pp. 22-49.

[xvii] Для более полного рассмотрения эстонско-российских отношений в этот период см. Smith, Estonia, pp. 147-72; D.J. Smith, «Legal Continuity and Post-Soviet Reality: Ethnic Relations in Estonia 1991-95» (неопубликованные тезисы на соискание степени доктора философии, University of Bradford, 1997), chapter 4.

[xviii] О понятиях регионализм и регионализация см. H. Haukkala, «The Northern Dimension and the Baltic Sea Region in the Light of the New Regionalism», в книге H. Haukkala (ed.), Dynamic Aspects of the Northern Dimension (Turku: Jean Monnet Unit, 1999), p. 79; O.Wæver, «The Baltic Sea: A Region after Post-Modernity?», в книге Joenniemi, Neo-Nationalism or Regionality? 

[xix] J. Camilleri and P. Falk, The End of Sovereignty? The Politics of a Shrinking and Fragmenting World (Cheltenham: Edward Elgar, 1992), p. 7. Термин «европеизация» может быть использован для того, чтобы обозначить растущую власть ЕС как наднационального актора.

[xx] Christiansen et al., «Nationality and Regionality», pp. 19-21.

[xxi] Там же.

[xxii] Сравни комментарии, сделанные Пертти Йоэнниеми, активным участником дискуссий по региональной политике, на семинаре, названном «Соединение европейского Востока и Запада. Район Балтийского моря в рамках европейской интеграции», университет Турку, 3 июня 1999 года.

[xxiii] См., например, главу 4 оригинала.

[xxiv] Käkönen, «Local Dimension and Regionalization», p. 61, n5. 

[xxv] Christiansen et al., «Nationality and Regionality», p. 22.

[xxvi] Там же.

[xxvii] Подобные споры подкрепляют знаменитую модель «тройной связи» Роджера Брубейкера, в соответствии с которой «национализирующиеся» государства посткоммунистического мира обнаруживают, что одновременно им бросают вызов представители национальных меньшинств, требующие признания их особой этнокультурной идентичности, и трансграничный национализм «внешних национальных отечеств», имеющий целью защиту интересов родственных им этнонациональных групп, проживающих в соседних странах; R. Brubaker, Nationalism Reframed. Nationhood and the National Question in the New Europe (Cambridge: Cambridge University Press, 1996). При первом рассмотрении, нынешняя ситуация в постсоветских Эстонии и Латвии, кажется, является достаточно чётким примером этой модели. Один из главных недостатков модели Брубейкера, однако - это отсутствие внимания, которое он проявляет по отношению к роли «Европы» и европейских организаций в ходе этих споров. Определённо невозможно понять эстонский и латвийский случаи без отсылки к этому дополнительному измерению, так как все вовлечённые стороны апеллировали к разным концепциям европейских норм с целью оправдать свою позицию. В этом отношении, я полагаю, что более соответствующим действительности будет говорить о четверной связи, в которой поле «европеизации» взаимодействует с тремя полями национализма, определёнными Брубейкером. См. D.J. Smith, «Cultural Autonomy in Estonia. A Relevant Paradigm for the Post-Soviet Era?», ESRC, «One Europe or Several?» programme working paper 19/2001 (Brighton: Sussex European Institute, 2001).

[xxviii] Batt, «Dilemmas of Self-Determination in Central and Eastern Europe», pp. 1-2. 

[xxix] C. Geertz, The Interpretation of Cultures (London: Fontana, 1993), pp. 240-1. Относительно деталей проекта «"Рыхлая государственность" и европейская интеграция в центральной и восточной Европе» см. www.bham.ac.uk/crees/statehood

[xxx] Для рассмотрения этой модели в условиях посткоммунистической Эстонии см. Smith, «Cultural Autonomy in Estonia».

[xxxi] Geertz, Interpretation of Cultures, pp. 240-1.

[xxxii] См. главы 9 и 10 оригинала для рассмотрения модели Оле Вэвера.

[xxxiii] О Финляндии и инициативе «Северное измерение» см. H. Ojanen, «How to Customize your Union: Finland and the "Northern Dimension of the EU"», Northern Dimensions 1999 (yearbook of the Finnish Institute of International Affairs: Forssa), pp. 13-26, цитата по in Arter, «Small State Influence within the EU», pp. 683-4. Этот принцип может, конечно, работать и на субгосударственном уровне, то есть, местные власти могут вырабатывать определённые инициативы, сочетающиеся с идентичностью/интересами определённого региона, нежели чем государства как такового. Тем не менее, как утверждалось выше, кажется, что местные власти стремятся работать вместе с центральным правительством, нежели чем подвергать сомнению основную предпосылку государственного суверенитета. 

[xxxiv] Понятие «скандинавского баланса» основывается на идее, что любая попытка одного из блоков супердержав усилить своё влияние в северной Европе (например, НАТО в Дании и Норвегии, СССР в Финляндии при помощи Договора о дружбе и сотрудничестве 1948 года) автоматически будут встречены соответствующим шагом с другой стороны. Это означало, что в интересах обеих блоков было поддерживать в регионе существующее положение вещей, характеризовавшееся низкой напряжённостью. См.  K.Wählbäck, «The Nordic Region in 20th Century European Polities», в книге B. Sundelius (ed.), Foreign Policies of Northern Europe (Boulder, CO: Westview Press, 1982).  

[xxxv] О скандинавизме см. T.K. Derry, A History of Scandinavia (London: Allen & Unwin, 1979), pp. 220-48; D. Kirby, The Baltic World 1772-1993 (Harlow: Longman, 1995), pp. 107-37; B. Stråth, «Scandinavian Identity: A Mythical Reality», в книге N.Sørensen (ed.), Cultural Diversity and Integration in Europe Since 1700 (Odense: University of Odense Press, 1995); U.Østergard, «The Geopolitics of Nordic Identity-From Composite States to Nation-States», в книге Ø.Sørensen and B. Stråth (eds), The Cultural Construction of Nor den (Oslo: Scandinavian University Press, 1997). Как упоминается ниже, Финляндия во многих отношениях отклонялась от этих скандинавистских рамок.

[xxxvi] См. Ø.Sørensen and B. Stråth, «Introduction: The Cultural Construction of Norden», в книге Cultural Construction of Norden, pp. 1-23. Оригинальную идею скандинавского «среднего пути» см. M. Childs, Sweden: The Middle Way (New Haven: Yale University Press, 1936); E.D. Simon, The Smaller Democracies (London: Gollancz, 1939); T. Miljan, The Reluctant Europeans: Attitudes of the Nordic Countries Towards European Integration (London: C. Hurst & Co., 1977).

[xxxvii] J. Nomikos, The Integration of the Scandinavian Countries in the European Union: Problems and Prospects (Athens: Institute for International Economic Relations, 1994); H. Wiberg, «Europe: The Western Project and the Hesitant North», Research Institute for European Studies research report no. 7 (Athens: RIES, 1994). 

[xxxviii] U.Østergard, «The Nordic Countries in the Baltic Region», в книге Joenniemi, Neo-Nationalism or Regionally, p. 27. Об ощущающемся упадке значимости скандинавской модели в Швеции и трудных сдвигах в идентичности, которые это влечёт за собой см. M. Rojas, The Rise and Fall of the Swedish Model (London: Social Market Foundation, 1998).

[xxxix] Современный обзор размышлений о скандинавской политике безопасности по отношению к прибалтийским государствам см. C. Archer, Norden and the Security of the Baltic States, Det sikkerhetspolitiske bibliotek 4 (Oslo: Den Norske Atlanterhavskomité, 1998).  

[xl] Там же, pp. 7-15; Arter, «Small State Influence within the EU», pp. 679-80.

[xli] Цитата по D.J. Smith, «Nordic, Baltic and Arctic Organisations», в книге A.J. Day (ed.), The Annual Register 1998. A Record of World Events (Rockville: Keesing's Worldwide, 1999), p. 446. 

[xlii] D.J. Smith, «Nordic, Baltic and Arctic Organisations», в книге A.J. Day (ed.), The Annual Register 1997. A Record of World Events (Bethesda: Keesing's Worldwide, 1998), p. 419.

[xliii] J. Hackmann, «Not Only Hansa. Images of History in the Baltic Sea Region», Mare Balticum (1996), pp. 23-35.

[xliv] C-E. Stålvant, «Baltic Sea Co-operation: Moving Forward?», BALTINFO, 28 (March 2000), www.baltinfo.com

[xlv] Arter, «Small State Influence within the EU», pp. 679, 682. Комиссия ЕС сама подчеркнула важность этой роли в ходе переговоров о членстве Финляндии. См. L. Heininen, «Finland as a Northern Country in the New North Europe», в книге L. Heininen and J.Käkönen (eds), The New Northern Europe. Perspectives on the Northern Dimension (Tampere: TAPRI 1998), pp. 32-3.

[xlvi] O. Reut, «Will the Baltic Pipeline System Become a Gale Warning?», неопубликованный доклад в исправленном виде на Отделении европейских исследований, университет Брэдфорда, 4 мая 2001 года. Я благодарен доктору Олегу Реуту за его разрешение использовать этот материал.

[xlvii] Arter, «Small State Influence within the EU», p. 692. 

[xlviii] S. White, Gorbachev and After (Cambridge: Cambridge University Press, 1992), p. 161.

[xlix] См. M. Lehti, A Baltic League as a Construct of the New Europe. Envisioning a Baltic Region and Small State Sovereignty in the Aftermath of the First World War (Frankfurt-am-Main: Peter Lang, 1999). 

[l] Smith, Estonia, pp. 155-6; O.Nørgaard, «Soviet-Nordic Relations in the Era of Perestroika and New Thinking», в книге R.E. Kanet, D. Nutter Miner and T.J. Resler (eds), Soviet Foreign Policy in Transition (Cambridge: Cambridge University Press, 1992), pp. 49-69.

[li] J. Fitzmaurice, The Baltic: A Regional Future? (Basingstoke: Macmillan, 1992), p. 136.

[lii] Nordic Council session, Rejkyavik, 6-8 November 2000. News in Brief, http://www.norden.org/session2000uk/index.html

[liii] L. Meri, «Mis tahes poliitika on alati dialog», интервью изданию Päevaleht, 19 April 1990, в книге L. Meri, Presidendikōned (Tartu: Ilmamaa, 1996), p. 222.

[liv] R. Ruutsoo, «The Perception of Historical Identity and the Restoration of Estonian National Independence», Nationalities Papers, 23, 1 (1995), p. 177.

[lv] Общий обзор споров по вопросам государственного строительства см. Smith, Estonia, pp. 72-7.

[lvi] A. Ollum and M. Kukk, «Regional Co-operation in the Baltic Sea Area: The Council of the Baltic Sea States», CBSS Monitor (1994), pp. 14-15. Отметим, что это прибалтийские государства - не государства Балтийского моря - которые упоминаются здесь как группа идентичностей. Во время публикации - ранее 1995 года - ЕС всё ещё взаимодействовал с тремя государствами более или менее как с единым блоком, побуждая их войти в проекты по взаимному сотрудничеству - в качестве необходимого шага в процессе их интеграции в ЕС. Это предполагает, что, по мнению авторов, прибалтийские государства были связаны общим желанием своего членства в ЕС, нежели чем своим предполагаемым «членством» в едином регионе.

[lvii] Wæever, «Baltic Sea: A Region after Post-Modernity?» 

[lviii] Smith, Estonia, p. 170.

[lix] Wæver, «The Baltic Sea: A Region after Post-Modernity?», pp. 14-16.

[lx] Авторское интервью с Анатолием Трынковым, главой Факультета международной безопасности Российского Института стратегических исследований, Москва (Москва, 18 мая 1995 года). Путин воспроизвёл это мнение во время своего визита в Финляндию в начале сентября 2001 года.

[lxi] Преобладающие перспективы развития прибалтийских государств весьма умело, я думаю, представлены в главе 7 ниже. Цитируя принцип, согласно которому каждое государство имеет право определять свои меры по обеспечению собственной безопасности, Финляндия и Швеция признали стремление прибалтийских государств к членству в НАТО. Тем не менее, в отличие от Дании, которая во многих отношениях была наиболее последовательным сторонником прибалтийских республик в альянсе, они недвусмысленно поставили наиболее высокую оценку «мягкому» измерению безопасности в виде членства в ЕС, опасаясь, что членство в НАТО приведёт к повышению напряжённости в регионе. См. Archer, Norden and the Security of the Baltic States.   

[lxii] Smith, Post-Soviet States, p. 63; A. Gentleman, «Leaked Speech Reveals Putin's Iron Fist», the Guardian, 7 July 2000.

[lxiii] См. M. Alekseev and V. Vagin, «Russian Regions in Expanding Europe: the Pskov Connection», Europe-Asia Studies, 51, 1 (1999), pp. 43-64.

[lxiv] G. Smith, «Russia, Multiculturalism and Federal Justice», Europe-Asia Studies, 50, 8(1998), p. 1,400.

[lxv] Alekseev and Vagin, «Russian Regions in Expanding Europe», pp. 46-7.

[lxvi] Там же.

[lxvii] См., например, N. Lynn, «The Republics of the Russian Federation: National Territorial Change», в книге M. Bradshaw (ed.), Geography and Transition in the Post-Soviet Republics (London: John Wiley, 1997), pp. 59-72.

[lxviii] Alekseev and Vagin, «Russian Regions in Expanding Europe»; O. Reut, «Republic of Karelia: A Double Asymmetry or North-Eastern Dimensionalism?», COPRI Working Papers, no. 13 (2000), pp. 19-20; см. также примечание 85 ниже. Именно такое впечатление было вынесено и самим автором из ряда интервью, проведённых в Петрозаводске в октябре 2000.  

[lxix] Цитата по Baltic Independent, 28 October-3 November 1994.

[lxx] Обращение Тоомаса Хендрика Ильвеса от имени правительства к Риигикогу (Riigikogu; эстонский парламент - прим. перев.), 5 декабря 1996 года; http://www.vm.ee/eng.index.htm/  

[lxxi] Smith, Estonia, pp. 161-2.

[lxxii] T. Tammerk and E. Lucas, «Meri Blasts Moscow's Monroe Doctrine», Baltic Independent, 14-20 May 1993; L. Meri, «Meie Piir on Euroopa Väärtuste Piir», речь в концерном зале «Эстония», Таллинн, на праздновании 75 годовщины эстонской независимости, 24 февраля 1993 года, в книге Presidendikōned, pp. 325-31.

[lxxiii] Более полную оценку эстонско-российских споров в этот период см. D. Smith, «Legal Continuity and Post-Soviet Reality: Ethnic Relations in Estonia 1991-95» (неопубликованные тезисы на соискание степени доктора философии, University of Bradford, 1997).

[lxxiv] Wæever, «Baltic Sea: A Region after Post-Modernity?»

[lxxv] Smith, «Legal Continuity and Post-Soviet Reality», chapter 7. T.H. Ilves, «Eesti Poliitika Euroopastumine», Luup, 6, 37 (17 March 1997); Alekseev and Vagin, «Russian Regions in Expanding Europe».

[lxxvi] Ilves, «Eesti Poliitika Euroopastumine». До компромисса о границе, отмечал он, существовала «весьма широко распространённая идея о том, что Эстония - это нация, которая неразумно избегает сотрудничества и неспособна реагировать в принятой в Европе манере».

[lxxvii] Т.Х.Ильвес, обращение к Риигикогу от имени правительства, 12 февраля 1998 года; http://www.vm.ee/eng/index.htm/ 

[lxxviii] Т.Х.Ильвес, заявление на встрече министров иностранных дел прибалтийских государств и США в Вильнюсе, 13 июля 1997 года, с целью обсуждения расширения НАТО, Хартии США-Прибалтика и регионального сотрудничества, http://www.vm.ee/eng/index.htm/; T.H. Ilves, «Implications of EU and NATO Enlargement Policies for the Baltic States», высказывание на Конференции Совместной стратегии внешней политику и безопасности (CFSP) по проекту «Северное измерение», Хельсинки, 8 ноября 1997 года, http://www.vm.ee/eng.index.htm

[lxxix] Alekseev and Vagin, «Russian Regions in Expanding Europe»; D.J. Smith «The Narva Region within the Estonian Republic. From Autonomism to Accommodation?», Regional and Federal Studies (2002).

[lxxx] Reut, «Will the Baltic Pipeline System Become a Gale Warning?» Реут цитирует оценки, показывающие, что транзит нефти ныне составляет 32 процента доходов, поступающих в латвийский государственный бюджет.

[lxxxi] Smith, Estonia, p. 124.

[lxxxii] Там же, pp. 140-1.

[lxxxiii] H. Haukkala, «"The Battle of the Northern Dimension": The Diverging Interests and Strategies in the Formation of a Regional Co-operation Scheme», доклад, представленный на симпозиуме «Мыслящая Европа. Северный опыт», Екерё, Аланд, 5 июня 2000 года, р. 9. Arter, «Small State Influence within the EU», p. 688. Один латвийский источник недавно выразил мнение, что в то время как Латвия стоит в очереди в ЕС, скандинавские страны принялись всё более и более усиленно устанавливать своё монопольное влияние над транзитными рынками.

[lxxxiv] Smith, Estonia, p. 123. Этот спор развернулся, когда докеры в Финляндии отказались разгружать эстонские корабли на том основании, что жалование за работу моряка у них едва составляет одну треть от того, что зарабатывают их финские коллеги. Эта акция не была основана на каком-либо соглашении с соответствующим эстонским профсоюзом, вызвав подозрение, что действительным мотивом было вытеснить эстонских конкурентов с морских путей, которые используются финскими транспортами.

[lxxxv] См., например, G.Hønneland, «Identity Formation in the Barents Euro-Arctic Region», Cooperation and Conflict, 33, 3 (1998), pp. 277-97; A. Paasi, «The Finnish-Russian Border as a Shifting Discourse: Boundaries in the World of De-territorialisation», в книге L. Hedegaard and B. Lindström (eds), The NEBI Yearbook 1999: North European and Baltic Sea Integration (Berlin: Springer, 1999), pp. 215-28; см. также J. Rislakki, «Virossa kasvaa ärtymys Suomea kohtaan», Helsingin Sanomat, 11 April 1999.

[lxxxvi] Smith, Estonia, p. 141.

[lxxxvii] O. Reut, «Republic of Karelia»; A. Sergounin, «Northern Dimension from the Russian Experts' Viewpoint», доклад, представленный на конференции «Россия и Европейский Союз: региональное и экономическое сотрудничество», Санкт-Петербургский государственный университет, Санкт-Петербург, 14 октября 2000 года. 

[lxxxviii] Об относительной нехватке европейского финансирования, предоставляемого этим проектам, и о «дефиците сотрудничества» ЕС в более общем смысле см. T. Christiansen, «EU Perspectives on the Future of the Baltic Sea Region», в книге P. Joenniemi and C-E. Stålvant (eds), Baltic Sea Politics: Achievements and Challenges (Stockholm: Nordic Council, 1995), pp. 93-108; Haukkala, «Battle of the Northern Dimension».

[lxxxix] Smith, «Narva Region within the Estonian Republic». 

[xc] Käkönen, «Local Dimension and Regionalization», pp. 50-1.

[xci] Это мнение, выраженное К.Канариком, главой Бюро по сотрудничеству на Балтийском море при эстонском Министерстве иностранных дел в интервью автору в августе 1997 года. 

[xcii] Ильвес, заявление на встрече министров иностранных дел прибалтийских государств и США в Вильнюсе. 

[xciii] Президент Путин повторил этот призыв в отношении прибалтийских государств, когда посетил Финляндию в начале сентября 2001 года. Цитата по Postimees, 4 September 2001.
 
Свежие публикации

Top!