Вторник, 21 Ноябрь 2017
ПЕРВЫЙ В РОССИИ САЙТ, ПОСВЯЩЕННЫЙ МИРОВОЙ ПОЛИТИКЕ
 
Главная arrow Работы студентов и аспирантов arrow Андре Гундер Франк и Барри К. Джиллс - Пять тысяч лет мировой системы в теории и практике

МИРОВАЯ ПОЛИТИКА: ИСТОРИЯ, ТЕОРИЯ, ПЕРСПЕКТИВЫ


Дискуссионная трибуна
Мировая политика в лицах
Лидерство в мировой политике
Геополитические доктрины
 
Материалы
Библиотека
Сравнительная политология
Теория Мирового Политического Процесса
Работы студентов и аспирантов
 
Поиск по сайту
Авторизация





Забыли пароль?
Статистика
посетителей: 1295102
Андре Гундер Франк и Барри К. Джиллс - Пять тысяч лет мировой системы в теории и практике Версия для печати Отправить на e-mail
Среда, 16 Май 2007

Пять тысяч лет мировой системы в теории и практике
Андре Гундер Франк и Барри К. Джиллс

  Перевод подготовлен: Евтушенко С.А., Жигжитов С.В.

Мы провозглашаем тезис о непрерывности мировой системы. Наша цель - заменить европоцентричную историю и социальную науку более антропоцентричным и, в конечном итоге, также экоцентричным подходом. Наша направляющая идея - непрерывная история и развитие единственной мировой системы в Афро-Евразии в течение, по крайней мере, пяти тысяч лет. Этот историко-социальный подход к изучению мира бросает вызов общепризнанным исследованиям, которые объясняют «подъём Запада» европейской исключительностью. С нашей точки зрения выход Запада на доминирующие позиции - это лишь недавнее и, возможно, преходящее явление.

Наш подход - это беззастенчивый исторический материализм. Его главные теоретические предпосылки:

1)существование и развитие мировой системы, простирающейся в глубь веков не только на пять сотен, но также на пять тысяч лет;
2)мировая экономика и её форма протяжённых торговых связей - ядро этой мировой системы;
3)процесс накопления капитала является движущей силой истории мировой системы;
4)структура центр-периферия является одной из главных характеристик мировой системы;
5)чередование периодов гегемонии и соперничества является разрядкой напряжения мировой системы, хотя системы повсеместной гегемонии были редки или не существовали и
6)восходящие и нисходящие фазы длинных экономических циклов подчёркивают экономический рост в мировой системе.


Теоретические категории и операциональные определения

Мировая система

В противовес Валлерстайну (1974а), мы считаем, что существование и развитие одной и той же мировой системы, в которой мы живём, прослеживается назад в глубь веков на пять тысяч лет или более. Согласно Валлерстайну и в отличие от нашей мировой системы (без дефиса), мир-системы (с дефисом и иногда во множественном числе) обязательно не должны охватывать весь мир полностью. Бродель и Валлерстайн оба подчёркивают различие между мировой экономической системой и системой мир-экономики. «Мировая экономика - это выражение, относящееся ко всему миру в целом... Мир-экономика касается только части мира, экономически автономного сегмента» (Braudel 1984: 20-1). «Иммануил Валлерстайн сообщает нам то, чего он достиг в теории мир-экономики, рассматривая одновременно и самый крупные элементы в системе мер, которые по-прежнему будут связаны» (Braudel 1984: 70).

С нашей точки зрения, разделяемой Уилкинсоном, эти наиболее крупные элементы долгое время были гораздо больше и старше, чем европоцентричная «мир-экономическая система» Броделя и Валлерстайна. Уилкинсон (1987а, 1993с) отмечает факт политической связи и видит «центральную цивилизацию» начавшей свою историю в 1500 году до Рождества Христова и расширявшейся медленнее, чем её более ранние и более обширные экономические связи. Мы используем последнее как главный критерий для идентификации мировой системы, по крайней мере, с 3000 года до нашей эры и видим темпы её расширения более быстрыми.

Спор между пятьюстами и пятью тысячами лет истории мировой системы на самом деле является спором по поводу того, как описывать историю мировой системы. Это спор между прерывностью и непрерывностью. Одна позиция заключается в том, что способ производства или социальная формация в мировой истории делают резкий скачок около 1500 года. Эта позиции преобладает среди историков и теоретиков мир-систем, включая Валлерстайна и Амина. Другая позиция состоит в том, что накопление капитала не началось или не стало «непрерывным» только после 1500 года нашей эры, но было движущей силой исторического процесса на протяжении всей истории мировой системы. Не было резкого перелома между различными «мир-системами» или даже «способами производства» около 1500 года.

Действительные споры ведутся вокруг вопроса, какие структуры создают «систему» или «мировую (мир-) систему» в особенности. Мы настаиваем на том, что иерархия комплексов центр-периферия (и «хинтерландов») внутри мировой системы, в которой излишки распределяются между зонами иерархии, с необходимостью предполагаем существование некоторых форм «международного» (в лучшем случае термин, вводящий в заблуждение) разделения труда. Критерием системного участия в единой мировой системе является следующий: регион, который не является частью данной системы, будет занимать положение, как если б он был или является сейчас её частью, в случае, если другие части системы не будут занимать положения, как если б они были или сейчас являются частью системы. Взаимодействие между одной и другой частями системы может быть только непрямой цепью связей. Более слабая системная связь будет заключаться в том, что различные части могут также реагировать и влиять на одни и те же напряжённые экологические ситуации глобального масштаба. В Gills and Frank (1990/1) мы пишем:

«Захват элитой А здесь... части экономических излишков, извлечённых элитой Б там, означает, что имеет место взаимопроникающее накопление между А и Б. Перенос денег или обмен излишками связывает не только две элиты, но также их «общества», экономические, социальные, политические и идеологические организации... Это взаимопроникающее накопление, таким образом, создаёт причинную взаимозависимость между структурами накопления и между политическими организмами... То есть, «общество» А не может быть и не будет таким, каким оно было в отсутствие своих контактов с Б там, и наоборот».

Несмотря на наш упор на «экономические» связи как на то, что цементирует мировую систему, мы также признаём в мировой системе связи, основанные и поддерживаемые через периодически повторяющиеся «политические» конфликты среди «обществ», как отметил Уилкинсон (1987а). Признание таких конфликтов как отличительной особенности участия в одной и той же мировой системе является тем более важным постольку, поскольку большинство этих конфликтов возникали по поводу экономических ресурсов и контроля над торговыми путями. Опять же, торговля металлами и/или оружием может увеличить военный потенциал и усилить контроль над источниками экономических ресурсов, включая саму торговлю. Политические конфликты также являлись выражением процесса чередования гегемонии и соперничества внутри мировой системы и/или её региональных частей.

Подводя, таким образом, итог, мы можем среди критериев участия в одной и той же мировой системе выделить следующие:

     1)всесторонние и длительные торговые связи;

     2)устойчивые или периодически возобновляющиеся политические связи с определёнными регионами или народами, особенно включая отношения центр-периферия-хинтерланд, а также отношения и процессы в схеме гегемония/соперничество

     3)общие экономические, политические и, возможно также, культурные циклы. Определение этих циклов и их влияния на размеры мировой системы играет ключевую роль в нашем исследовании.

Действительно, определение географических рамок тесной синхронности этих циклов может служить важным операциональным определением пределов мировой системы. Если отдалённые части Афро-Евразии испытывают экономическое расширение или сужение почти одновременно, это может быть свидетельством того, что они являются частями одной и той же мировой системы.

Джордж Модельски однажды сказал, что если мы хотим изучать циклы, мы должны, во-первых, определить систему, в которой мы хотим наблюдать за ними. Операционально это может быть другим, обратным путём: циклы могут определить рамки системы!

Мировая экономика    

Мы можем разделить два связанных вопроса относительно роли и места «экономики» в мире и его истории. Один касается существования и значения производства для обмена и накопления капитала. Другой состоит в том, распространялись ли разделение труда и конкурентное накопление на большие расстояния так, чтобы связать удалённые территории в единую «мировую» экономику. Оба предположения спорны, но мы убеждены, что оба они также подкрепляются историческими свидетельствами.

Первое предположение является объектом споров в антропологии между реалистами и номиналистами. Вебер, Поланьи и Финли - наиболее видные представители первых, но их выводы оспариваются недавними исследованиями. Одним из очагов спора была афинская экономика. Лекция Миллетта (1990) по характеру древней политической экономии приводит доводы в пользу политико-экономического подхода, в котором центральным является «приоритет обмена». Подход Миллетта основывается на важной критике Поланьи (1944/1957), который, к несчастью, рассмотрел формы обмена (перераспределительный, взаимный и рыночный) в их эволюции, в результате чего они несовместимы друг с другом. Миллетт ставит под сомнение тезис Поланьи об «изобретении» рыночной экономики в Афинах четвёртого века, указывая на последние работы антропологов относительно сложности обмена в «некапиталистических» обществах. Миллетт настаивает, что примитивистский подход, который минимизирует роль капитала, «явным образом противоречит огромному количеству кредитных соглашений в афинских источниках» - так же, как и на том, что кредит в древности был «везде». Относительно свидетельств столь давнего существования рыночной/кредитной экономики, как, например, в Ассирии, см. Ларсен (1967, 1976); Адамс (1974); Сильвер (1985); и Роулэндс, Ларсен и Кристиансен (1987).

В нашем определении мировой системы регулярный обмен излишками затрагивает «внутренний» характер каждой из частей мировой системы. Некоторые учёные, как, например, Валлерстайн (1991), отвергают наше определение, потому что они не уверены, что «лишь» торговля создаёт систему. Мы уверены. Мы не только уверены в том, что регулярная (и в значительных объёмах) торговля является достаточным основанием для того, чтобы говорить о «системе» или о реальной «мировой экономике», но также и в том, что торговля объединяет социальные формации в то, что должно быть названо «международным разделением труда», даже в мировой экономике древней Евразии. Это имеет место потому, что торговля и производство не являются обособленными друг от друга (что есть ошибочное утверждение). Природа торговли прямо затрагивает характер производства, как столь ясно показывает история ранних периодов современной мировой системы, но что также верно и для более раннего времени. Подобные результаты являются следствиями специализации, не более того, но мы утверждаем, что они также тесно связаны и с системой систематического переноса излишков.

В таком случае связанным вопросом является то, насколько распространены были это разделение труда и сеть торговых связей. Согласно нашим критериям, в третьем тысячелетии до нашей эры они включали Египет, Месопотамию, Аравийский полуостров, Левант, Анатолию, Иран, долину Инда, Закавказье и некоторые части центральной Азии. Все эти регионы расположены к югу от горных цепей, протянувшихся через Азию с востока на запад. Работа Черных (1993: 302) ведёт к тому, чтобы включить в эту мировую систему «целую цепь от Атлантики до Тихого океана: европейские, евразийские, кавказские и центрально-азиатские провинции, вместе с другими, за пределами СССР», все из которых расположены севернее этих гор. В своём введении (там же: xxi) он также предполагает, что «по крайней мере, с пятого по третье тысячелетие до нашей эры народы в евро-среднеазиатской культурной зоне участвовали в одном и том же цикле развития: образование и упадок культур на различных уровнях в основном происходили в одно и то же время».

По крайней мере два рода доказательств подкрепляют утверждение, что южные и северные регионы были частями одной мировой системы, включавшей в бронзовом веке большую часть Афро-Евразии. Повсеместно и периодически возобновляясь, имели место торговые связи, миграция и военные вторжения, так же, как и распространение культуры и технологий и контакты между севером и югом через и/или в обход горных цепей в различных регионах - от Анатолии и далее к востоку. Также наблюдалась устойчивая синхронность во временны́х распределениях фаз длинных экономических циклов, независимо идентифицируемых на севере г-ном Черных и на юге. Эта темпоральная синхронность может иметь своей основой экологические и/или другие общие черты системы. Таким образом, имеются свидетельства существования единой обширной мировой системы, занимавшей территорию Афро-Евразии в раннем бронзовом веке. Следовательно, одной из важных задач исследования и анализа, кроме того, является изучение её самых ранних этапов развития и рассмотрение её (циклического ли?) развития и трансформации с течением времени. Мы утверждаем, что эта мировая система образовалась в третьем тысячелетии до нашей эры и продолжает существовать сегодня.

Хотя изысканность и утончённость играли значимую роль в этой торговле и политических связях, следует справедливо отметить, что в значительных объёмах присутствовала и экономически жизненно важная торговля предметами огромной необходимости: металлами, лесом, зерном, скотом и другими необработанными материалами и продовольствием, а также произведённой продукцией, такой как ткани и керамика. В частности, южная Месопотамия испытывала нехватку металлов и леса и зависела от их импорта из Анатолии и Леванта, в то же время экспортируя зерно и ткани.

Подобно Блауту (1993), мы считаем, что «наиболее важным стимулом для Европы было вливание новых поставок американских золотых слитков (приблизительно то же утверждаем и мы) уже хорошо укоренившейся евразийской экономике». В любом из смыслов европейцы не «создали» ни мировой экономической системы, ни «капитализма». Вливание нового ликвидного материала в мировую экономику, которое, как кажется, должно было иметь место, было сделано с тем, чтобы произвести важные, хотя, впрочем, ограниченные, изменения в моделях финансовых потоков, торговли и производства и позволить европейцам принимать более активное участие в той же мировой экономике. Они специализировались на использовании глобальных различий в ресурсах, производстве и ценах для того, чтобы максимизировать свои доходы как посредники, и, где возможно, использовали силу, чтобы гарантировать своё участие в этих процессах обмена.

Таким образом, задолго до рождения мнимой «европейской мир-экономики» и ещё долгое время после наступления этого события реальная мировая экономика характеризовалась обширным разделением труда и сложной торговой системой, которая была преимущественно азиатской. Её главными производителями/экспортёрами серебра были Латинская Америка и Япония, и золота - Латинская Америка, юго-восточная Азия и Африка. Южная, восточная и западная Африка были главными источниками золота в течение веков, но некоторые части Африки также экспортировали и рабов на запад и на восток.

Главным импортёром и ре-экспортёром серебряных и золотых слитков была западная и южная Европа - чтобы покрывать свой постоянно дефицитный торговый баланс (огромный по объёмам, структурного характера) со всеми другими регионами, исключая (вероятно) Америки и Африку, хотя европейцы получали африканские и особенно американские слитки, немногое давая взамен. Западная Европа реэкспортировала значительное количество серебра и немного золота на Балтику и в восточную Европу, в Переднюю Азию, в Индию - непосредственно и через Переднюю Азию, в юго-восточную Азию - непосредственно и через Индию и в Китай через все вышеперечисленные регионы, имея с этими регионами дефицитный торговый баланс. Китай также получал серебро от Японии.

Западная Азия имела избыточный торговый баланс с Европой, но дефицит - с южной, юго-восточной, восточной и, возможно, центральной Азией. Передняя Азия покрывала свой дефицитный торговый баланс с востоком путём реэкспорта слитков, получаемых в результате избыточного торгового баланса с Европой, Магрибом и через них с западной Африкой, и золота, получаемого из восточной Африки - так же, как и золота, и серебра, получаемого в некоторой степени от собственного производства, особенно в Персии.

Индия имела огромный по объёмам избыточный торговый баланс с Европой и, в определённой степени, с западной Азией, основанный, в основном, на её низких ценах на производство и экспорт хлопковых тканей. Они уходили на запад в Африку, Переднюю Азию, Европу и оттуда, через Атлантику, на Карибы и в Америки. Взамен Индия получала огромное количество серебра и немного золота с запада, либо непосредственно мимо мыса Доброй Надежды, либо через западную Африку. С того момента как Индия начала производить небольшое количество серебра у себя, она использовала импортируемое серебро в основном для чеканки монет или реэкспорта, а золото - для чеканки монет, так называемых «пагод» (древние индийские золотые монеты с изображением пагоды - прим. перев.), и изготовления ювелирных украшений. Индия, кроме того, экспортировала хлопковые ткани и импортировала специи из юго-восточной Азии, а также через неё обменивала хлопковые ткани на шёлк и фарфор (и другую керамику) из Китая. Тем не менее, с юго-восточной Азией и, особенно, с Китаем Индия имела дефицитный торговый баланс и, таким образом, была принуждена осуществлять реэкспорт - особенно серебра - на восток.

Юго-восточная Азия экспортировала специи и олово собственного производства в Европу, Переднюю Азию, Индию и реэкспортировала импортные товары из Индии в Китай, которые были главными потребителями её товаров, с объёмами торговли почти в восемь раз бо́льшими, чем с Европой. Кроме того, юго-восточная Азия экспортировала золото своего собственного производства в Индию, Китай и Японию, хотя от Индии она получала серебро, часть которого, к тому же, реэкспортировала в Китай через Малакку. Как кажется, юго-восточная Азия имела избыточный торговый баланс с Индией, но дефицит с Китаем.

Китай имел избыточный торговый баланс со всеми (делает ли это его наиболее успешным государством в накоплении капитала - «super-accumulator»?), основанный на его непревзойдённой эффективности изготовления и экспорта шелков и фарфора (и другой керамики). Таким образом, Китай, который, как и Индия, испытывал постоянную нехватку серебра, был главным чистым импортёром серебра и по большей части удовлетворял свои нужды в деньгах путём импорта американского серебра, которое пребывало через Европу, Переднюю Азию, Индию, юго-восточную Азию и с галеонами из Манилы прямо из Америк. Китай также получал огромное количество серебра и меди из Японии и некоторую часть - посредством сухопутных торговых караванов через центральную Азию.

Япония, как и Латинская Америка, была главным производителем и экспортёром серебра в Китай и юго-восточную Азию, но также некоторого количества золота и значительных объёмов меди - даже в Индию и Переднюю Азию. Золото как ввозилось в Китай, так и вывозилось из Китая, что зависело от изменений соотношения цен на золото/серебро/медь. Серебро перевозилось в основном на восток (исключая западное направление - из Японии в Акапулько через Манилу), а золото в основном перевозилось на запад (исключая восточное направление - из Африки) сухопутными и морскими путями. Некоторая часть золота, перевозившегося по восточному пути, даже достигала Европы.

Сложность международного разделения труда и сетей мировой торговли была, конечно, гораздо большей, чем это представлено. Тем не менее, даже это простое резюме должно быть достаточным, чтобы показать, как, в противовес Броделю и Валлерстайну, все эти регионы мира были неотъемлемыми частями единой мировой экономической системы между 1400 и 1800 годами после Рождества Христова. Вложения в виде американских слитков вновь обеспечили ликвидность, которая подстегнула существенный прирост производства по всему миру, которое увеличилось в объёме настолько, чтобы удовлетворять новому валютному спросу. Этот «вытягивающий» фактор поддержал дальнейшее развитие в Китае, Индии, юго-восточной Азии и Передней Азии, включая Персию. Даже при этих условиях европейцы были способны продавать лишь очень малое количество своих изделий на восток и вместо этого получали прибыль от посредничества в азиатской межгосударственной торговле.      

Накопление капитала

Мы рассматриваем процесс накопления как движущую силу истории (мировой системы). Валлерстайн и другие рассматривают непрерывное накопление капитала как  определённое отличительное свойство «современной мир-системы». Мы доказали ранее, что в этом смысле «современная» мировая система не настолько отлична, и что такие же самые процессы накопления капитала играли исключительную (если не наряду с другими) центральную роль в мировой системе на протяжении нескольких тысячелетий (Frank 1991b; Gills and Frank 1990/1; Frank and Gills 1993). Амин (1991) и Валлерстайн (1991) не согласны. Они настаивают, что прежние мир-системы являлись «данниками», как это называют Амин и Вольф (1982), или «мировыми империями» Валлерстайна. В этом отношении Амин заявляет, что у власти находились политика и идеология, а не экономический закон стоимости в процессе накопления капитала. Валлерстайн, кажется, согласен.

Особенно важно прояснить наше спорное предположение, что «непрерывное накопление» является отличительной особенностью мировой системы на протяжении всего её развития.

Хотя не может быть действительных сомнений в том, что индустриализация сыграла ключевую роль в осуществлении количественных изменений в темпах непрерывного накопления, с нашей точки зрения эти изменения являются, по сути, делом меры и степени. Эти же споры ведутся вокруг определения «непрерывности».

Мы утверждаем, следуя Марксу (вплоть до последней точки), что «непрерывное» накопление предполагает, что капитал постоянно реинвестируется в циклы производства с целью способствовать накоплению капитала. Эта непрерывность является императивом, заданным конкуренцией. Исторические свидетельства предоставляют нам факты того, что накопление капитала обычно было «конкурентным» и приводило к постоянному реинвестированию в средства производства, и более того - во все сферы социальной и политической жизни, включая инфраструктуру. Этот процесс инвестирования осуществлялся как частным капиталом, так и государством, что имеет место и сейчас.

Тогда, как и теперь, государства жили частично на «ренту», получаемую от этой международной коммерции, путём прямого налогообложения торговли; от «прибылей», создаваемых «подданными» этого государства - купцами, фабрикантами и денежными людьми; и частично от налогов на национальный продукт или доход основного населения. Империализм обеспечил дополнительный источник дохода для влиятельных государств в форме «дани», означающей право вымогательства или грабежа, приобретаемое через завоевание. В действительности логика завоевания часто следовала логике торговых путей и источников сырья, особенно драгоценных металлов, служивших средством платежа (Gills and Frank 1990/1; Frank and Gills 1993).

Фундаментальным непониманием характера экономики «премодерна», особенно в Евразии, было основывать её на ошибочных общих правилах «командной экономики» или, как это делал Андерсон (1974b), на роли «принуждения» и детерминации «политическими требованиями», нежели чем «экономическими» (Gills 1993; 1995). С нашей точки зрения то, что Амин (1991) и Вольф (1982) называют «способом данничества», является всего лишь налогообложением под другим именем, будучи применяемо чаще, чем это было бы в обратной ситуации. Факт, что все государства в истории жили, используя какую-либо форму налогообложения, едва ли является открытием, также не будучи несовместимым с идеей, что чаще, чем это имело бы место в обратной ситуации, эти государства эпохи премодерна сосуществовали с живым коммерческим сектором, руководимым частными торговцами и банкирами и регулируемым в широких международных рамках. Огромное число свидетельств, предоставленных специалистами по истории Евразии, подогревает споры по поводу центральной роли этих мировых экономических контактов снова и снова (относительно более ранних периодов см. Adams 1974; Ekholm and Friedman 1982, 1993 and Frank 1993a).

Структура «центр-периферия»

Эта структура хорошо знакома теоретикам зависимости в «современной» мировой системе, и особенно в Латинской Америке, с 1492 года. Она включает, но не ограничивается этим, перенос излишков между зонами мировой системы. Теперь мы приходим к выводу, что эта аналитическая категория применима к мировой системе и до того периода. Однако структура этой мировой системы не согласуется с «однополярной» моделью отношений «центр-периферия», общей для большинства подходов теории зависимости. Теперь мы видим более «многополярные» отношения «центр-периферия». Мировая система не рассматривается как всегда состоящая из единственного ядра и единственной периферии, но скорее как взаимосвязанный ряд комплексов «центр-периферия» (включая «хинтерланды»), как это обсуждалось в работах Франка и Джиллса 1990-91 и 1993 годов. Этот подход к структуралистскому анализу даёт большую гибкость, если отдельные региональные, имперские или промежуточные рыночные комплексы «центр-периферия» признаются или даже все рассматриваются как часть единого целого с системными связями друг между другом. Однако эта многоцентричность не означает равенства между различными центрами или между различными комплексами «центр-периферия». Существует чрезвычайно комплексная иерархическая цепь отношений метрополия-сателлит по извлечению и перемещению излишков по всей мировой системе.

Гегемония-соперничество

Мы определили «гегемонию» как иерархическую структуру накопления среди классов и государств, опосредованную силой. В этом смысле структура «центр-периферия» в мировой системе является одновременно экономической и политической иерархией. Гегемония включает в себя оба вида.

Литература по мировой системе и негосударственным отношениям в последнее время представила много хороших исследований по смене эпох гегемонического лидерства и борьбы за гегемонию в мировой системе с 1492 года (Wallerstein 1984; Modelski 1987; Modelski and Thompson 1988). Мы считаем, что гегемония и соперничество также отражает историю мировой системы задолго до этого (Gills and Frank 1992).

Тем не менее, как раз потому, что мировая экономическая система никогда не «разрушается» полностью, а только изменяется, рост или спад тенденций гегемонии обычно достаточно постепенны и не происходят в однополярных рамках, но скорее - в многополярных. Этот мировой исторический процесс «благоволит одним в определённое время, обделяя других, и так далее на протяжении хода времён» (Gills 1993: 121). В самом деле, в нашей структурной теории мирового развития существенно, что территории, однажды бывшие периферийными, могут подняться до гегемона или центрального статуса, в то время как территории, однажды находившиеся в центре, могут спуститься до периферии. Мы особенно подчёркиваем, как экономические ритмы, общие для всей мировой системы, такие как длинные циклы расширения и сужения, действуют на относительные позиции всех «пластов» системы. Схема структуры мировой системы должна быть, возможно, сродни усечённой пирамиде, на вершине которой находится не один гегемон - центр политической власти и накопления капитала, как обычно, а несколько. Наша позиция отличается от аргументации, что эти подъёмы и падения осуществляются внутри самой мировой системы.

Мы имеем серьёзные замечания по поводу общепринятых теорий гегемонии, будь то «политическое лидерство» Модельски и Томпсона или «экономическая гегемония» Валлерстайна. Начать с того, что заявления, что Португалия, Нидерланды, Англия (дважды) и Соединённые Штаты успешно стали гегемоном, опираются на их доминирование в «мир-системе», основанной и сконцентрированной на западных странах. Если же, однако, мы признаем, что в 16 и 19 веках мировая система была гораздо больше, чем европейская мир-система, то тогда заявления о гегемонии маленькой Венеции, Португалии и Нидерландов внутри всей афро-евразийской и американской мировой экономики становятся сомнительными, если не смехотворными. Все эти экономики были слишком малы, чтобы осуществлять гегемонию в (не говоря уже - во всей) мировой системе. Более того, они определённо не были центрами мирового экономического накопления. В сравнении или вместо - Китай династии Мин и Могольская Индия, так же, как Оттоманская Турция и, вероятно, Сефевидский Иран политически и экономически значительно превосходили любую отдельную западноевропейскую экономику и государство, возможно - и все европейские государства вместе взятые.

Мы утверждаем, что гегемония в рамках всей мировой системы, которая условно определяется как однополярная гегемония, чрезвычайно редка, приводит к самоуничтожению и, возможно, нереальна. Нормой, скорее, является ситуация, которую мы назвали «взаимосвязанными гегемониями» (Frank and Gills 1992; 1993). В этом отношении мы следуем г-же Абу-Ляхуд (1989), то есть мы не рассматриваем рост и спад гегемонии так радикально, как процесс абсолютного роста и падения определённых стран, но скорее как ситуацию, где определённые государства или группы государств временно получают относительную власть по отношению к другим. На этой основе они могут установить сроки их взаимодействия с подчинёнными - как тогда, когда они набирают силу, но постепенно теряют эту способность, так и тогда, когда они находятся в состоянии спада. Мы концентрируем внимание не столько на распаде власти гегемона и ещё менее на любых предполагаемых вариантах распада мировой системы или на её непрерывном развитии, чего до сих пор ещё не случалось в Центральной Мировой Системе, но на циклах мировой системы, которые характеризовали её непрерывное, но циклическое развитие на протяжении последних пяти сотен лет.

Длинные и короткие экономические циклы 

Мы уже отмечали зримое существование альтернативных восходящих («А») фаз экономической и политической экспансии и нисходящих («Б») фаз политико-экономических кризисов. Важной характеристикой современной мировой системы является то, что процессы накопления капитала, изменения позиции «центр-периферия» внутри неё и гегемония и соперничество в мировой системе все имеют циклический характер и происходят в связи друг с другом. Теперь мы убеждены, что мы можем определить циклическую модель длинных А- и Б-фаз в самой мировой системе с перспективой на третье тысячелетие до Рождества Христова. Мы уже отмечали, что наиболее показательным операциональным критерием рамок мировой системы является участие или неучастие в ней на протяжении 500-летнего длинного экономического цикла и его тесной межрегиональной синхронизации на протяжении 250-летних длинных А- и Б-фаз. Мировая экономическая синхронизация коротких циклов и их фаз даже более показательна.

Предложенные нами датировки А- и Б-фаз для мировой системы бронзового века начинаются с периода до нашей эры:

А: 3000-28/2700, Б: 2700-26/2500,

А: 2600-2400, Б: 24/2300-2000,

А: 2000-18/1750, Б: 18/1750-16/1500,

А: 16/1500-1200, Б: 1200-1000, которая была кризисом бронзового «Средневековья» (Frank 1993а).

Железный век, предварительно, датируется:

А: 1000-800?, Б: 800-550?,

А: 600/550-450/400?, Б: 450-350?,

А: 350-250/200?, Б: 250/200-100/50,

А: 200/100 до н. э. - 200 н. э., Б: 150/200-500,

А: 500-750/800, Б: 750/800-1000/1050,

А: 1000/1050-1250/1300, Б: 1250/1300-1450,

А: 1450-1600 (Frank and Gills 1992).

Уилкинсон (1992b) и Босворт (1995b) независимо друг от друга изучили существование и распределение по времени наших циклов, используя данные переписи увеличения и уменьшения размера городов Чандлера (1987). Оба подтвердили существование и большую часть (но не все) временны́х распределений наших циклов, особенно во второй половине первого тысячелетия нашей эры, где мы сами выражали сомнение относительно наших выводов. Датировка периодов бронзового века первого тысячелетия до нашей эры Шерраттсом (1991) совпала почти полностью с нашей. Кристиансен (1992) дал похожую датировку, как и Рэндсборг (1991). Исследование Чейз-Данна и Уилларда (1993), снова использовавших данные Чандлера, даёт меньше подтверждений нашей точной датировке, однако подкрепляют тезис об одновременности циклических фаз в восточной и западной Азии, начиная с середины первого тысячелетия до нашей эры.

Другие циклические характеристики мировой системы усложняют эту модель. Расширение и сужение, как представляется, начинаются в одной части мировой системы, обычно в её ядре, и затем оттуда распространяются на другие части, включая соперников ядра и периферию. Дейлс (1976) отметил, а Франк (1993а) рассмотрел очевидное смещение на восток циклических фаз через западную, центральную и южную Азию в третьем тысячелетии до нашей эры. Сейчас циклическое расширение и особенно сужение начинается в Соединённых Штатах и распространяется оттуда. Циклический спад имеет тенденцию повлечь за собой относительный или даже абсолютный упадок ведущей державы ядра.

Этот упадок выдвигает возможности для некоторых соперников ядра или даже для некоторых периферийных частей системы. Некоторые из них развиваются как абсолютно, так и относительно, возможно даже для того, чтобы заменить предшествующий центр ядра. Сегодня мы являемся свидетелем этого процесса в Японии и восточноазиатских НИС по отношению к США. В то же самое время, пытаясь определить циклы в книге «Мировое накопление 1492-1789», Франк (1978а) сделал эмпирическое обобщение, что начинающееся исследуемое расширение мировой системы произошло в Б-фазе, аналогично европейской колонизации Северной Америки в 17 веке. Эти новые территории впоследствии предоставили основу для последующих основных капиталовложений и расширения в ходе следующей А-фазы. Эта смена фаз и/или внефазовые характеристики в экономических циклах и присущие самим циклам, конечно, усложняют идентификацию распространённых в системе циклов ныне и, тем более, в отдалённом бронзовом веке. Тем не менее, существование таких усложняющих факторов не означает, что нет или не было системных циклов с различающимися А-фазами расширения и Б-фазами сужения (наше более полное обсуждение этих циклов смотри в Frank and Gills 1993 и Frank 1993a,b).

Мы также изучаем возможное продолжение после 1450 года наших длинных циклов мировой системы. Мы ищем свидетельства продолжения (или нет) этих циклов и примеры роста и спада гегемонии и в последнее время. Пока наша интерпретация таких свидетельств ещё очень приблизительна. Кажется, имеются свидетельства их продления дальше «долгого шестнадцатого века» прямо в век восемнадцатый. Очевидно даже развитие предельных основ мировой экономики сверх этой гораздо более длинной А-фазы, наряду с появлением товаров с широкой степенью ликвидности в современный период, накоплением капитала, ростом населения, урбанизации, производства, торговли и одновременной предельной экспансией Минской, Цинской, Могольской, Сефевидской, Оттоманской и Габсбургской империй, начиная с середины 18 века. В ходе этого периода мировая экономика держалась на серебряном стандарте. Османская и Минская империи, а также Индия чеканили огромное количество серебра для того, чтобы поддержать свою валютную систему, которая, в конечном счёте, держалась на производстве американских и японских копей.

И сами короткие предельные, приблизительно пятидесятилетние, кондратьевские циклы, и то, как, и то, умещаются ли вообще они в наши длинные циклы - связанные вопросы. Как проследить эти кондратьевские циклы назад вглубь веков - пока спорный вопрос. Модельски и Томпсон определяют девятнадцать «К-волн», начиная с 930 года нашей эры. Но может ли любой из этих циклов сказать, насколько распространена была мировая система? Модельски и Томпсон утверждают, что да; но после первых четырёх волн мы можем увидеть, что гегемония перемещается в Европу. Мы, возможно, обнаружим свидетельства К-волн, которые включают значительные части ещё доминировавшей до последнего времени Азии.

Мы также предполагаем исследовать, в каких рамках мы можем проследить короткие экономические циклы и особенно финансовые кризисы и спады, что имело место одновременно во многих обширных частях мировой экономики. Спады в начале 1760-х, 1770-х и снова в 1780-х были общемировыми спадами, каждый из которых имел одновременные последствия в Индии, России, Западной Европе и Америках, включая Американскую и Французскую революции (Frank 1978а, 1994а). Другие подобные случаи могут быть явно определены и должны быть проанализированы в мировой экономической перспективе. Мы утверждаем, что одновременность подобных экономических событий в отдалённых частях мира на первый взгляд скорее является свидетельством их участия в единой мировой экономической системе, чем в отдельных разнообразных и отличающихся друг от друга «мир-экономиках», как по Броделю и Валлерстайну. Оба утверждают, например, что Россия «явно» была «отдалённой» или «автономной» «мир-экономикой». Тем не менее, три спада баланса торговли в России в самые ранние годы трёх десятилетий, упомянутых выше, при ближайшем рассмотрении, были связаны с одновременными и родственными событиями во многих частях континентальной Западной Европы, Британии, Северной Америки и даже далёкой Индии. Все они произошли в течение трёх важных спадов, которые должны обозначить обширный кондратьевский кризис Б-фазы в мировой системе, длившийся с 1762 по 1790 года (Frank 1978а, 1994а). Другие обширные короткие циклы мировой системы в современной истории, несомненно, могут быть определены и проанализированы, если только экономические историки будут готовы постараться.

В качестве вывода и в сравнении, мы утверждаем, что принципиальные системные особенности «современной мировой системы» также могут быть определены ранее 1500 года. Валлерстайн и Амин полагают, что наша мировая система появилась около 1500 года и была существенно отлична от предыдущих времён и мест. Тем не менее, Модельски (1987) включает некоторые случаи лидерства до 1500 года в свой анализ, а Модельски и Томпсон (1996а) теперь доводят девятнадцатый цикл Кондратьева до 930 года нашей эры. Чейз-Данн (1992) и другие находят параллели в «других» и предшествующих мировых системах. Уилкинсон (1989) также обнаруживает, по крайней мере, некоторые из этих особенностей в своей            «Центральной цивилизации» и в других местах. Он рассматривает историческую длительность, но не мировой системы. Абу-Ляхуд (1989) рассматривает «тринадцативековую мировую систему», но она рассматривает её как отличную от мировых систем, бывших до и после. Мы комбинируем всё из вышесказанного в анализ или, по крайней мере, в определение принципиальных особенностей этой мировой системы на протяжении нескольких тысяч лет.

Поставить Европу на её афро-евразийское место

Рассмотрение предельных основ мировой системы пять тысяч лет назад в Азии, вместо того, чтобы находить их пятьсот лет назад в Европе, добавляет большего размаха критике европоцентризма. Во-первых, это действительно мировая, более основанная на исторических фактах, более гуманистическая альтернатива; и, во-вторых, действительная основа для отрицания трёх связанных предрассудков:

1)      что мировая система началась в Европе,

2)      что «подъём Запада» был основан на европейской исключительности, которая разделяется веберовской и марксистской социальной наукой,

3)      и что европейцы «инкорпорировали» весь остальной мир в свою «современную капиталистическую мировую систему» после 1500 года.

Почти вся современная и экономическая мировая история с 1500 года написана так, как если б она началась в Европе и затем распространилась далее, чтобы включить и модернизировать Америки, Африку и «традиционную» Азию. Древние корни этого процесса «модернизации» находятся внутри самой Европы и ранее - в Риме и Греции, в то время как восточное влияние Египта и Месопотамии на Грецию и Рим игнорируется. Иначе, афро-азиатская история скорее игнорируется, чем подчёркиваются азиатские корни таких вещей как счёт, компас, чёрный порох и так далее, не говоря уже о книгопечатании, которое появилось в Китае за несколько веков до того, как Гуттенберг родился!

Экономическая история даже более ограничена на Западе. «Изучение экономической истории» (Harte 1971) содержит лекции двадцати одного выдающегося англоговорящего историка экономики, которые обозревают литературу прошлого века. Почти каждое слово касается Европы и США. «Европа и нация без истории» (Wolf 1982), кажется, содержит ещё меньше экономической истории.

Особенный пример европоцентризма - «Подъём западного мира: новая экономическая история», вышедший в 1993 году у лауреата Нобелевской премии по экономике Дугласа С. Норта и Роберта Пола Томаса (1973). Эта работа заслуживает быть упомянутой не только за признание, данное одному из авторов, но также из-за её ясности. На самой первой странице они утверждают: «Развитие эффективной экономической организации в Западной Европе соответствует подъёму Запада». Затем они подводят эти институциональные перемены, особенно развитие права собственности, к увеличившейся экономической нехватке ресурсов, порождённой демографическим ростом в Западной Европе. Остальной мир для них не существует. Более того, как подчёркивают Норт и Томас (1973: VII), их история «следует за и дополняет стандарты неоклассической экономической теории», которая, как мы может предположить, повлияла на присуждение Нобелевской премии.

Марксистская экономическая теория, как кажется, отличается - использованием понятий, подобных «способу производства» и «классовой борьбе», но и она в равной степени европоцентрична. Оба эти понятия интерпретируются в рамках единого общества или социальной формации. Таким образом, марксистские историки экономики ищут источники «подъёма Запада» и «развития капитализма» в Европе и равным образом или даже более европоцетричны, чем их «буржуазные» оппоненты. Примеры включают нечистое понятие «азиатского способа производства», который не оставил ни единого следа нигде в Азии. Это понятие завещано марксизмом наряду с предубеждением против развития Азии, которое рассматривается как традиционное, отсталое и застойное.

В последние годы «Проекция мира» Фернана Броделя (1984) и «Современная мир-система» Иммануила Валлерстайна (1974а) стараются отмежеваться от некоторых примеров этого европоцентризма, как это сделало «Мировое накопление 1492-1789» и работа Самира Амина. Однако три последние работы (Франк даже с воодушевлением!) всё ещё обозначают 1492 год или около того как переломную точку и рассматривают всю последующую историю как сконцентрированную на Европе и её восточной и западной экспансии. Только Бродель (1984: 57) пишет, что «я не разделяю прелесть для Иммануила Валлерстайна шестнадцатого века» как времени появления современной мир-системы в Европе. Бродель «склонен видеть европейскую мир-экономику как нечто, сформировавшееся гораздо раньше». Тем не менее, он также сосредоточивает внимание на появлении и распространении предполагаемо автономной «европейской мир-экономики», даже несмотря на то, что его книга наполнена свидетельствами того, что Европа была элементом и частью более широкой мировой экономики с центром в Азии вплоть до 18 века.

Действительно, целая библиотека, полная книг и статей, посвящена объяснению «подъёма Запада» в терминах его собственной предполагаемой исключительности. Джонс (1981) раскрывает суть этого процесса в своей книге «Европейское чудо», и многие другие делают то же самое неявно (например, White 1962; Hall 1985; Baechler, Hall and Mann 1988). Все они считают остальной мир отсталым или несовершенным в определённых ключевых исторических, экономических, политических, социальных, идеологических и культурных аспектах. Затем эти авторы возвращаются к качественному объяснению предполагаемого превосходства Запада, чтобы оправдать его власть над всем остальным миром.

Важная критика тоже появляется. Уильям МакНейл (1963), старейшина мировых историков, который использовал словосочетание «Подъём Запада» как название своей переломной (pathbreaking) книги, один из немногих западных историков исключает эту исключительность. Исламский и мировой историк Маршалл Ходжсон пишет:

«Все попытки оправдать зародышевые черты премодерна на Западе, которые я уже рассмотрел, могут считаться уничтоженными жёстким историческим анализом, с тех пор, как другие общества стали известны так же ясно, как и Запад. Это также касается великого учёного Макса Вебера, который старался показать, что Запад унаследовал уникальную комбинацию рациональности и активизма» (Hodgson 1993: 86).

Блаут (1992) показывает «миф о европейском чуде» в его различных версиях, основанных на биологии (раса и демография), окружающей среде, веберовской рациональности, технологии и обществе (государство, церковь, семья) и разбивает теорию европейской исключительности по всем этим пунктам.

Ходжсон (1993) и Блаут (1992, 1993) иронично называют европоцентричную историю «туннельной историей», что происходит от туннельного взгляда, когда ты видишь исключительно внутриевропейские причины и следствия и слеп ко всему внеевропейскиму вкладу в европейскую и мировую историю.

Европоцентризм также стал осуждаться в «Чёрной Афине» Бернала (1987) и «Европоцентризме» Амина (1989), а также в более доступной форме - афро-, исламо- и другими «центризмами» и «мультикультурализмом» (Voll 1994; Hamashita 1988, 1994). Некоторые из них приветствуют эту критику в ином отношении, стремясь заменить один центризм другим и так далее на высшем культурном/идеологическом уровне. Мы не видим достойных теоретических или исторических/фактологических причин сделать его исламо- или китае- (не говоря уже об афро-!) центричным. Мы убеждены, что наша работа о периоде как до, так и после 1500 года может продемонстрировать существование более широкой мировой системы, которая существует фактически и теоретически может включать исламскую, китаецентричную и другие возможно независимые «мир-системы», которые все связаны друг с другом в единую мировую систему.

Менее предвзятое рассмотрение современной и экономической мировой истории может отдать Азии должное в истории. Выделяются две последние отправные точки: описание тринадцативековой евразийской мировой системы в «До европейской гегемонии» г-жи Абу-Ляхуд (1989) и анализ Чаудгури в «Азия до Европы» (1990). Как их пафос и предполагает, эти авторы признают значение Азии до европейской гегемонии. Чаудгури также признаёт, что азиатская экономическая жизнь процветала дальше после предполагаемого в 16 веке «подъёма Запада».

Хотя он и не был близким «родственником» этой группы учёных, другим важным провозвестником этого признания был Маршалл Ходжсон. Его «Ставка на ислам» (1974) не только провозгласила центральное место в мировой истории для ислама с седьмого по девятый века, он также утверждал, что ислам по-прежнему или снова по достоинству занимал это место благодаря своей экспансии (снова) с четырнадцатого по шестнадцатый века. Последние посмертные собрания некоторых ещё более ранних статей и рукописей Ходжсона подчёркивают важность «Переосмысления мировой истории» (1993). Ходжсон писал:

«Западнический имидж мировой истории, если не будет скорректирован более адекватной перспективой, может нанести бесчисленный вред; фактически, уже сейчас он приносит бесчисленный вред. Это потому, что я не придавал так много значения самонадеянному «упадничеству» в исламском обществе до 18 века, если это не имело действительно ясных свидетельств... Одна из наиболее важных задач мировой истории, как я её вижу - дать людям видение образца временны́х периодов и географических территорий, которые свободны от различных западнических предрассудков» (Hodgson 1993: 94).

Даже великий европеист Бродель (1984: 496) утверждает, что «это произошло только потому, что доступные рынки Дальнего Востока сформировали ряд сцепленных экономик, связанных вместе во вполне действенную мир-экономику, так что капиталистический рынок Европы был способен установить их блокаду и использовать их собственные жизненные силы». Или, как выражает это Абу-Ляхуд (1989: 388), «падение Востока предшествовало подъёму Запада».

Капитализм?

Бродель и Валлерстайн исследуют вопрос: была ли европейская мир-система «капиталистической» или является таковой и сейчас, и помогает ли этот термин  прояснить или скорее затемняет смысл. Ответ и, на самом деле, скорее даже вопрос имеет важные идеологические/политические  последствия. Они были предметом жарких споров по поводу «эволюции от феодализма к капитализму» (Hilton 1976), «Бреннерского спора» (Aston and Philpin 1985), «Европейского чуда» (Jones 1981; Hall 1985) и других. Все эти споры носили европоцентричный характер. Даже анти-европоцентричная формулировка Блаута (1992, 1993) остается ограниченной верностью идее перехода, интервала между феодализмом и капитализмом. Даже Мецлер (1994) и Сандерсон (1992), казалось, были помешаны на идеях феодализма и перехода в то время, когда они исследуют передовую коммерциализацию Японии Токугавой.

Тем не менее, Тибебу (1990: 50) утверждает, что коренная реабилитация термина «буржуазная революция» почти среди всех марксистов является аргументом, основанным на аналогии с долгожданной пролетарской революцией. Он утверждает, что обе революции не «воображаемы». Так или иначе, но мы подчиняемся этим «переходам».

Пэлэт и Валлерстайн (1990) настаивают на том, что «современная мир-система», центром которой является Европа, отличается своим уникальным способом производства. Согласно Броделю (1984: 57), «капитализм не ожидал своего появления в течение шестнадцатого века». Бродель полагает, что коммерциализация, экспансия и Ренессанс европейской мир-экономики берут начало в одиннадцатом столетии. Бродель (1984: 91) утверждает, что «торговые города в период Средневековья испытывали напряжение, чтобы получить прибыль, и формировались под таким напряжением... Современный капитализм не изобрел ничего».

«По крайней мере, в двенадцатом веке... все, казалось, было еще в зародыше... векселя, кредиты, блестящие новые монеты, банки, продажа на срок, государственный бюджет, займы, капитализм, колониализм - как и общественные волнения, опытная рабочая сила, классовая борьба, социальное притеснение, политическая жестокость» (Braudel 1984: 91).

Но было ли это прошлое ограничено и «капитализм» создан только в одной мир-экономике, сконцентрированной в Западной Европе, которая затем экспортировала капитализм в другие страны Азии? Нет.

«Повсюду, от Египта до Японии, мы найдем истинный капитализм, оптовых торговцев, рантье, и тысячи их помощников - комиссионеров, брокеров, ростовщиков и банкиров. Что касается техник, возможностей или гарантий обмена, то любые из этих групп рынка могут стать похожи на свои эквиваленты» (Braudel 1984: 486).

Бродель и даже Валлерстайн пришли к выводу, что там не было драматического или даже постепенного изменения в моделях производства. В странах Азии не было столь заметного изменения, не говоря уже о некотором успехе других моделей капиталистического производства, никоим образом не начавшихся в шестнадцатом веке или в Азии после периода повторного вхождения Европы в азиатскую мир-экономику.

Таким образом, европоцентричные и антиисторические категории, такие как «феодализм», «капитализм» и сомнительный «переход» между ними, достойны критики  с точки зрения альтернативной перспективы мировой экономики. Мы согласны с Чаудгури (1990: 84) в том, что «непрерывный поиск современных историков, ищущих «истоки» и корни капитализма, не лучше чем поиск алхимиками философского камня, превращающего металл в золото». Как мы убедились, лучше отказаться от химеры уникальности капиталистической модели производства, не говоря уже о его западноевропейских корнях (Frank 1991b, Frank and Gills 1992, 1993). Все эти «мир-экономики» на «Западе» и на «Востоке» были только частями единственной вековой мировой системы, внутри которой эти изменения имели место только временно, как и повсюду.

Таким образом, мы полагаем, как это также видится Чейз-Данну и Холлу, что  модели производства не являются ключом к пониманию «переходов» в истории мирового развития. Скорее эволюционное развитие мировой системы как целого является более важным. Кроме того, «переходы» представляются как следствие свободных типов конкуренции в мировой системе, нежели изменения моделей производства. Главным образом, «переходы» видятся как вопрос о роли и позиции определенного сущностного заряда процесса мирового накопления.

Устранение некоторого непонимания

Наиболее общее непонимание проявляется в том, что термин «мировая система» означает признание существования только одной мировой системы на протяжении всей мировой истории. Находим ли мы здесь трудности в соединении с позицией  Чейз-Данна и Холла в их отношении к «мир-системе»? Не только мы находим сильно разрозненное развитие политических экономик доколумбовой Америки по отношению к экономикам Евразии, но даже для Евразии было бы неправильно сделать вывод, что там было только одна гигантская всеохватная мировая система. Скорее там было несколько направлений регионального развития, которые в ранние периоды их развития могли оформиться в обособленные системы. Тем не менее, мы с Уилкинсоном считаем, что одна мировая система постепенно стала объединять (только поглощением) все другие, в первую очередь в Евразии, и затем после 1492 года по всему миру. Это и есть то Афро-евразийское рождение, и затем образовавший мировой экономический свод, который мы называем «мировая система». Этот аргумент идёт вопреки полученной в большом количестве теории и столь многих отдельных областей знания, а также столь сильно специализированной истории (и историков), что является весьма спорным, даже когда вполне понимался. При взгляде прошлое, возможно, было ошибкой принять термин «мировая система», поскольку это способствовало неправильному пониманию наших тезисов о мировом развитии.

Мы также бессовестные (исторические) материалисты. Мы определяем мировую систему на основе постоянной торговли, которая осуществляет перенос излишков, предполагает «разделение труда» и вызывает вследствие этого (brings in its train) систематические, политические, идеологические, культурные, и даже религиозные ритмы. Тем не менее, мы не просто «экономические детерминисты», потому что мы настаиваем на том, что «экономический» является также «политическим». Это потому что мы, в свою защиту, выбрали термин «мировая система» для нашей концепции мировой политической экономики, так как мы также утверждаем, что всеобъемлющей стороной процесса развития мировой системы является её ритм гегемонии, то есть «политическая» модель. Мы отвергаем бесплодные дебаты по поводу причинной связи, основанной на ошибочном выделении «инфраструктурного» из «надстроечного» или «экономического» из «политического», или на том, что экономические ритмы автоматически детерминируют гегемонические/политические ритмы. Исходя из нашей формулировки, экономическая и политическая силы неразделимы, так как экономические и политические средства совместно подразумевают желаемые результаты.

Другой вывод, который был неправильно отнесен к идее о пяти тысячах лет мировой системы, гласит, что капитализму пять тысяч лет. Мы доказываем вместо этого, что понятия феодализма, капитализма и социализма означают переходные идеологические состояния (Frank 1991) и наилучшим будет оставить их из-за нехватки их реальной или «научной» основы. Они затемняют скорее фундаментальную непрерывность, лежащую в основе мировой системы, нежели исторические различия и переходы, на которые эти термины предположительно проливают свет.

Непонимание привело к необоснованному обвинению, что с нашей точки зрения ничего никогда не изменялось, и ничего не сделано по этому поводу. Нет. Мы действительно живем в той же мировой системе, что начала развиваться более пяти тысяч лет назад; но система не та же, или другими словами, не полностью схожа с первоначальной системой. Произошло много изменений. На самом деле, некоторые структурные особенности мировой системы (неравенство, циклы и т.д.), кажется, эндогенно порождают процессуальные и эволюционные изменения в системе.

Таким образом, мы не отрицаем качественные изменения и долговременное повышение или снижение уровня экономической активности в мировом развитии. Скорее мы подчеркиваем внутренне присущую целостность основательно встроенных систем всеобщей систематической динамики. Это не требует строгого детерминизма, вследствие чего все, что происходит «в основании»  на «нижнем» уровне, является просто механическим выражением обуславливающих всеобщих систем. На самом деле, мы считаем, что специфические характеристики каждой сферы мировой системы в некоторое особенное время должны быть взяты в расчет - для того чтобы понимать особые реакции каждой (что делает возможным стимулирование тех процессов, что происходят от систематического ритма как целого). Структура системы вводит ограничение для добровольного действия и политики, направленной на трансформацию системы в «другую систему» (например, от «феодализма» к «капитализму», к «социализму», к «коммунизму»). Тем не менее, некоторые  (политические ли?) альтернативы возможны, и многие известные противостояния необходимы и будут продолжаться: против эксплуатации, давления, неравенства и поляризации, которые система порождает в себе. Так же как люди, боровшиеся против португальской колонизации, мы тоже сделаем заключение, «A Luta Continua» - борьба продолжается!

Возможности для совместного поиска

Мы удовлетворены тем, что наша длительная схема пятитысячелетней мировой системы получает все возрастающее признание от Уилкинсона (1993); что Модельски и Томпсон выдвигают своё эмпирическое исследование вопреки их предыдущему делению (1494 годом);  и  что Чейз-Данн и Холл (1994) двигаются в нашем направлении, так же, как и мы делаем шаги в их сторону! Они (1994: 22) отсылают к «главной идее единственной афро-евразийской мир-системы с короткими синхроничными фазами подъема и спада». Они спрашивают, так ли это; ответ заставляет сомневаться их в выводах; но заканчивают они фразой: «что может быть альтернативами?». Есть только одна, как они полагают, Восточно-Азиатская мир-система, которая возможно развивалась независимо от Западно-Азиатской, но взаимодействие между ними проходило в Центральной Азии, где были созданы определённые движущие силы, которым затем были подвержены обе одновременно, по крайней мере, с середины первого тысячелетия до нашей эры. Чейз-Данн и Холл соглашаются с тем, что изменения климата нуждаются в дальнейшем изучении во взаимосвязи, и утверждают, что перспектива нашей пятитысячелетней мировой системы «может быть также использована для выявлений реальных структурных и процессуальных различий, так же, как и схожих черт сквозь время и различные системы». Мы рады взаимодействовать с ними, хотя возможно разделение труда, при котором они концентрируются скорее на различиях, а мы на схожестях, было бы более продуктивно.

Ученые-историки мировых систем все больше стремятся расширить сферу исследования путем возврата назад в историю и праисторию. Процедура ставит перед нами вопрос о том, насколько ранняя мировая система была схожа  или отлична от новой и современной системы. «Продолжатели», подобно Уилкинсону, нам, Чейз-Данну и Холлу (которые подобно нам избегают способа производства и предпочитают способ накопления), Модельски и Томпсону делают акцент на схожестях. «Трансформаторы», особенно Валлерстайн и Амин концентрируются на или только видят различия. Все же обе стороны испытывают наибольшую нехватку, согласно Сандерсону (1990), в систематической теории социальной или исторической эволюции. В нашем случае, как предлагает Джиллс, это схожая система, но в то же время  и несхожая; тогда что же делает похожую систему отличной?

У нас нет много ответов на этот вопрос, кроме главных, хотя и важных, как мы думаем - что неравные социальные (исключая центр-периферию) структуры и неровные временные (циклические) процессы в мировой системе вызывают изменения внутри неё и, таким образом, её трансформацию. В эти дни становится всё более и более модно - по крайней мере, среди более материально настроенных людей - смотреть на экологию, демографию и технологию как на главные факторы в производстве социальной/исторической «эволюционной» динамики. Наша собственная работа предоставила эти факторы за слишком короткий срок. Мы можем получать пользу от технологических предположений Чейз-Данна и Холла (1994); экологических предположений Чу (1995) и демографических предположений Голдстоуна (1991). Тем не менее, хотя мы не монетаристы, мы склоняемся также к признанию решающей роли денежных факторов, например, изменений (даже если они не автономны) в поставках золотых слитков.

Чейз-Данн и Холл (1994: 6) также утверждают, что «все мир-системы пульсируют в том смысле, что пространственный масштаб интеграции, особенно путём торговли, становится больше и затем снова меньше», и что «все системы испытывают подъём и упадок в иерархии» (Chase-Dunn and Hall 1997: 204). Мы согласились и нашли крупные регионы, которые, казалось, «выпали» из мировой системы на длительный период времени, что свидетельствует о нехватке оснований для дальнейших цикличных улучшений. Примеры включают Индию, которая очевидно выпала на период с 1900 по 900 года до нашей эры, в то время как Западная Европа - между 500 и 1000 годами нашей эры. Тем не менее, если регион был неотъемлемой частью мировой системы и был изолирован в течение (и по причине?) главного мирового кризиса, то нам не следует рассматривать этот регион как существующий независимо от мировой системы даже, или исключительно, в течение периода времени, когда активность внутри него меньше или отсутствует. Парадоксально, но это было весьма существенным участием в мировой системе, которая порождает сокращённое участие или неучастие. Этот процесс мы можем наблюдать сегодня, особенно в Африке. Пространство мировой системы не может объясняться как сумма взаимодействий внутри неё в любое определённый промежуток времени. Цикличные ритмы или пульсация системы вызывают бо́льшие или меньшие масштабы интеграции, особенно благодаря торговле.        

Родственная проблема состоит в том, имеется ли между «внутренним» и «внешним» влиянием отношение противоборства или отношение детерминации. Веберианцы и марксисты выделяют «внешнее» влияние. Теория мировой системы делает акцент на «внутреннем» влиянии, особенно на «общество» или на «экономику». Однако мировые системные влияния, возможно, более важны в определённое время, чем в другие времена. Обширные циклы А-фаз в мировой системе, подобно возрастающим волнам, могут поднять в большей степени индивидуальные политические и экономические корабли, поскольку это также усиливает экономические отношения среди них. Начало нисходящей волны кризиса Б-фаз также сильно влияет на корабли. Мы наблюдаем упадок этих близких экономических отношений и движение в сторону усложнения некоторых или даже многих частей мира. Всё это, кажется, делает «внешние» процессы преобладающими. В дальнейшем эмпирическая проверка этих предположений будет полезным совместным приложением усилий.

Это понимание циклов расширения и сужения мировой системы также может помочь проведению различий между нашей более крупной мировой системой и меньшей «центральной цивилизацией» Уилкинсона, в то же время позволяя нам получать выгоду от детального анализа подъёма или падений государственных режимов внутри неё самой. Уилкинсон (1987а, 1993с: 235, 240-1) разделяет мнение по поводу важной роли Центральной Азии, приходит к заключению, что «цивилизации следуют за ойкуменами, "флаг следует за торговлей", но не обратное», делает акцент на том, что не эндогенные кризисы послужили причиной возникновения мирового экономического коллапса, и рассматривает наши явные различия как «принципиально неразрешимые», особенно по данным размеров городов, засвидетельствованных  Чандлером. Они могут разрешить наши хронологические разногласия, показывающие бо́льшие системные экономические связи, чем это было обнаружено Уилкинсоном.

Существует также проблема улучшения системы классифицирования всеобщих мировых системных циклов во всех регионах. Наиболее отчётливо работающая гипотеза это, кажется, та, в которой мировые системные циклы, вероятно, более последовательны, чем одновременны, хотя в определении последовательности тоже существует причинная связь. Вслед за Дейлсом (1976) Франк обнаружил движущиеся к востоку через западную и южную Азию последовательные изменения в мировом системном цикле бронзового века в третьем тысячелетии до нашей эры. Процесс также негладок. Даже в общем мировом экономическом кризисе не все центральные и периферийные области равным образом затронуты.

Более важно то, что подход к мировой системе должен продолжаться исследованиями причинности циклов как в экономике и гегемонии, так и в их взаимной связи. В этом смысле - и даже если они могут и не быть причинно обусловлены - влияние климатических, экологических и демографических изменений и их связи друг с другом и, в свою очередь, с социальными структурными изменениями получили гораздо меньше внимания, чем они заслуживают. Эта проблематика также побуждает к дальнейшим исследованиям того, как местные условия взаимодействуют с импульсами и стимулами системного уровня. В особенности также должны быть проведены дальнейшие исследования того, как местные реакции влияют на подъём и упадок в иерархии взаимосвязанных гегемоний.

Временно́е и пространственное расширение Модельски и Томпсона (1996а) в их основанной на эмпирических фактах работе совпадает с нашим в некоторых аспектах и предполагает возможности для взаимного обогащения и сотрудничества. Теперь они также отсылают к пяти тысячам лет мировой истории, но отсылают только к стадиям её «эволюции» до тысячного года нашей эры и не продлевают свой анализ далее вглубь веков. Мы делаем находки (и, возможно, они могут присоединиться к нам) или используем некоторые из наших находок в их работе, и это позволяет нам извлечь выгоду из их опыта для того, чтобы улучшить нашу собственную работу. Они уже предлагают анализ циклов Кондратьева, сосредоточенных на Китае и Монгольской империи с 930 по 1350 года нашей эры, и с этого момента - на Египте и Венеции до 1500 года. Их данные по этому периоду являются долгожданной пользой для наших нужд, и мы будем вынуждены рассмотреть, соответствуют ли и если да, то как их длинные циклы лидерства и наши длинные циклы. То же верно и для более позднего периода, для которого мы пытаемся обнаружить возможные связи между К-волнами, «гегемоническим переходом» и нашими длинными циклами.

Несмотря на наше одобрение, у нас есть также некоторые серьёзные оговорки относительно их работы. Мы можем предоставить им то, что «лидирующие экономики были запальными свечами для мировой экономики», и то, как уже провозгласил МакНейл (1982), что лидирующей экономикой в 11 и 12 веках был Китай. Но в их схеме смена на европейское доминирование прослеживается с пятого кондратьевского цикла, начавшегося в 1190, который они рассматривают как сконцентрированный на шампанской ярмарке, с шестого, сконцентрированного на черноморской торговле, седьмого, сконцентрированного на деятельности Венеции после 1300, с 1350 - на торговле перцем, с 1430 - на гвинейском золоте, с 1494 - на индийских специях, с 1540 - на Балтийской и атлантической торговле и с 1580 - на азиатской. Таким образом, большинство из них относятся более к Азии, чем к Европе! Для Модельски и Томпсона «принципиальные структурные изменения, осуществлённые глобальной экономикой с 15 по 18 века - это строительство океанической торговой системы... (и) инновации в торговле на большие расстояния после 1500... сосредоточенные на прокладывании новых торговых маршрутов... (в) новых фазах европейского империализма»(1996а: 70-8). Это истинно для Европы и её новых американских колоний. Что касается азиатов, то этим самым «инновациям» было уже много лет.

Как, и по какой причине или, по крайней мере, на основе какого механизма Модельски-Томпсон сосредоточили всю тяжесть мировых экономических изменений вместо суньского Китая, как утверждается, гораздо западнее, на Португалии? Мы нуждаемся в более полном объяснении этого ключевого процесса перехода, если оно вообще будет дано, что мы отрицаем.

Мы предлагаем Модельски и Томпсону продолжить развитие их аналитических изощрений и эмпирического знания, чтобы приложить их к экономическим и политическим циклам, и довести их далее в глубь веков так, как того позволяют исторические свидетельства, возможно, значительнее далее рубежа в 1000 лет после Рождества Христова, который ныне они рассматривают как начало «глобальных экономических процессов». Мы будем польщены, если нам будет разрешено ими принять участие в этом общем предприятии.

Чейз-Данн и Холл храбро высказались за сравнительный анализ, который совершенно ясно показывает, почему они настаивают на изучении мировых систем. Действительно, они настолько озабочены своей сравнительной работой, что определили не только всю или части Евразии, но также и индейцев винту в Калифорнии или «туземные» Гавайи как «мировые системы». Мы согласны, что более полное сравнение, которое мы можем провести, лучше; но мы предпочитаем использовать термин «мировая система» чтобы, например, обозначить Афро-Евразию или позже «Новый Свет», которые мы можем законно рассматривать как достаточно взаимосвязанные, чтобы быть частями единой мировой системы. Суть проекта Чейз-Данна и Холла состоит в осуществлении сравнительного анализа, где элементы анализа сравнимы как «мировые системы», включая даже мнимые «мини-системы». Этот достойный и потенциально плодотворный проект может вызвать к жизни ряд полезных абстрактных категорий, касающихся похожих (или отличных) крупномасштабных, долгосрочных процессов социальных изменений и особенно касающихся трансформационной логики в эволюции мировой системы, особенно если сравнения будут проведены среди продолжительных во времени крупных по своим размерам исторических мировых систем. Мы видим три возможных проблемы включения «мини-систем»:

1)значительное количество исторических данных, которые должны быть собраны и проанализированы вначале, до того, как содержательный анализ становится возможным;

2)итоговый соблазн упростить процессы, так сильно (особенно если берётся форма некоторых видов экономического редукционизма), как это подчеркнул МакНейл в своих последних комментариях к Чейз-Данну и Холлу на встрече Ассоциации международных исследований в 1995; и

3)тенденция подчеркнуть эволюционизм настолько, чтобы нанести ущерб другим типам изменений, как то: конъюнктурные, регрессивные, кризис и так далее.

Не учитывая эти проблемы, они рискуют потерять бережливое изящество и сравнительный потенциал своего оригинального проекта.

Конечно же, мы приветствуем все так или иначе дающие результат сравнения, проводимые Чейз-Данном и Холлом, как внутри этой «центральной» мировой системой, так и между ней или любыми её частями и другими объектами.

Выводы

Мы убеждены, что антропоцентричная история мира может формировать интеллектуальную основу для новой космополитической практики. Если мы отвергаем сущностный взгляд на расовую принадлежность и цивилизацию в пользу нашего структуралистского подхода к постоянно меняющимся политико-экономическим конфигурациям, наш антропоцентризм прямо обращается к современной эре конфликтующих национализмов, провинциализмов, религиозных идентичностей и раздробленности. С нашей точки зрения, человечество - это на самом деле такая совокупность, которая имеет истинно общее наследие и разделяет общую судьбу. Мы не предлагаем вернуться к причинам универсализма (-мов) и особенно к западническому универсализму «развития» или «модернизации», ныне расходящегося в форме равенства «демократия = свободный рынок» (Gills, Rocamora and Wilson 1993; Frank 1993b). Этот современный «универсализм» сложно связан с империализмом, и, возможно, всякий универсализм должен быть таким в некоторой степени. Современный европейский колониализм и империализм, следует сказать, был не первой или не единственной попыткой внедрить универсальные ценности.

Тем не менее, кое-что сделать можно, и мы убеждены, что мы должны предложить защиту космополитизму перед лицом растущего хора партикуляризма, методологического индивидуализма, фундаментализма и эмоционального национализма. Космополитическая практика, основанная на антропоцентричном понимании общего исторического развития человечества, может служить процессу перенаправления импульсов вооружённых выступлений, так распространенных в современных мировых кризисных ситуациях, в более позитивное русло. Нынешняя ситуация рождает новую конструкцию новых разрозненных исторических повествований и подчёркивает разъединение, отдалённость и несхожесть. Подобная историография, если это то, что может быть так названо, может иметь немного другой эффект, чем поощрение конфликта и взаимного подозрения, даже ненависти и презрения. Если человечество действительно имеет общее будущее на этой планете, настоятельно необходимо, чтобы были установлены интеллектуальные основания новой космополитической практики, и чем скорее они будет переведены на практику, тем лучше. Мы должны научиться принимать наши различия, в то же самое время признавая нашу общую историю и движение к нашему общему будущему. Те, кто отвергает наш подход к мировой системе, потому что они убеждены, что он отрицает все институты и практики, в пользу различных аисторических взглядов на неизменную мировую историю, безусловно ошибаются. В противовес этому, наша точка зрения намерена с самого начала пересмотреть основы политической экономии, мировой истории и мирового развития в точности для того, чтобы постараться найти более широкий и лучший базис для прогрессивной, космополитической практики.
 
Свежие публикации

Top!