Вторник, 21 Ноябрь 2017
ПЕРВЫЙ В РОССИИ САЙТ, ПОСВЯЩЕННЫЙ МИРОВОЙ ПОЛИТИКЕ
 
Главная arrow Работы студентов и аспирантов arrow Джон Джеральд Рагги - Политическая структура и динамическая плотность

МИРОВАЯ ПОЛИТИКА: ИСТОРИЯ, ТЕОРИЯ, ПЕРСПЕКТИВЫ


Дискуссионная трибуна
Мировая политика в лицах
Лидерство в мировой политике
Геополитические доктрины
 
Материалы
Библиотека
Сравнительная политология
Теория Мирового Политического Процесса
Работы студентов и аспирантов
 
Поиск по сайту
Авторизация





Забыли пароль?
Статистика
посетителей: 1295108
Джон Джеральд Рагги - Политическая структура и динамическая плотность Версия для печати Отправить на e-mail
Вторник, 15 Май 2007

Джон Джеральд Рагги.
Политическая структура и динамическая плотность

Перевод подготовлен: Евтушенко С.А

Понятие структуры является центральным при изучении трансформации. В международных отношениях при изучении структуры центральной является формулировка Кеннета Уолтца (1979). Следовательно, я начал свои исследования предмета международной трансформации с обзора теории Уолтца, первым результатом которых и было это эссе, впервые опубликованное в 1983 году.

Я установил, что модель структуры Уолтца не содержит трансформационной логики, только логику репродуктивную. В самом деле, она допускает только два типа трансформации (но не объясняет ни одного): ту, которая происходит от изменения полярности (от многополярного мира к биполярному, и наоборот); и ту, которая происходит от смены анархии центральным правлением. Но эта аналитическая поза требует от Уолтца как игнорирования промежутка времени между падением Римской империи и установлением в Европе доминирующего положения территориальных государств - приблизительно тысячи лет по продолжительности, так и провозглашения того факта, что весь период с момента падения Рима до 1945 был многополярным в большей или меньшей степени - не более того. Несмотря на героические усилия улучшить Уолтца при помощи попыток построения, по сути, прецедентов, подтверждающих его теорию - в последних вариантах его теории (Фишер, 1992), ни в логическом, ни в историческом смысле никаких жизнеспособных перемен нет.

Два основных недостатка формулировки Уолтцом международной структуры - её неспособность объяснять трансформацию и её неспособность хотя бы, по крайней мере, описать переход от средневековой системы (установившейся, когда улёгся пепел от падения имперского Рима) к современной международной системе - по той же самой причине. Уолтц утверждает, что это нормально, когда второй из трёх компонентов структуры политических систем - дифференциация элементов - выпадает на международном уровне, потому что элементы функционально подобны, оставляя только глубокий организующий принцип анархии и распределение способностей среди элементов. Но дифференциация не выпадает в том случае, если она определяется как основа, на которой сегментированы элементы - как Дюркгейм, к которому явно восходит Уолтц, определяет её. Повторная вставка дифференциации в модель структуры имеет два основных последствия: она включает в систему объёмы изменений (принципы сегментации), которые фактически отделяют средневековую международную систему от международной системы модерна - и, возможно, систему модерна от некоторых видов системы постмодерна; и она включает детерминанты изменений; поэтому Дюркгейм и называл динамическую плотность социальных отношений работающей на подрыв средневековых принципов политической сегментации - почти так же, как и «новые экономические историки» утверждают, что число, скорость и разнообразие экономических операций во время позднего средневековья подорвали феодальную структуру прав собственности.

Вне относительно малого круга чистых реалистов, которых мои обвинения в адрес Уолтца оставляют в сомнении, ответ на это эссе был положительным среди широкого спектра теоретиков международных отношений, и он привёл к продуктивным теоретическим новациям. Наиболее творческими и исчерпывающими были работы Бузана, Джонса и Литтла (1993) и Бузана и Литтла (1996).

В «Правилах социологического метода» Эмиль Дюркгейм стремился определить «социальную среду» или общество само по себе «как определяющий фактор коллективной эволюции». Общество, в свою очередь, он взялся изобразить не как простую сумму индивидов и их характеристик, но как «специфическую реальность, которая имеет свои собственные характеристики». И основой этой «специфической реальности», как утверждал Дюркгейм, была «система, образованная ассоциациями (индивидов), фактом их объединения». Следовательно, «если определяющим условием для социальных феноменов является... сам факт ассоциации, феномены должны различаться в зависимости от форм ассоциации, то есть, согласно тем механизмам, по которым составные части общества группируются» (Durkheim 1895: 116, 103, xlvii, 112). Короче говоря, Дюркгейм объяснял набор возможностей для индивидуальных действий в частности и коллективную эволюцию в общем изменяющимися формами социальной солидарности.

Формулировка Дюркгейма остаётся одним из канонов социологической теории, хотя с течением времени её практическое влияние упало и стало ощущаться в значительной мере косвенно, как, например, в анализе «примитивных социальных структур» Леви-Стросса (1967). Совершенно неожиданно она получает второе рождение в изучении социальной сферы, никогда не рассматривавшейся Дюркгеймом: международной системы. Наиболее выдающийся среди её сторонников - Кеннет Уолтц в своей книге «Теория международной политики» (1979). Для Уолтца международная система - это не только соответствующий уровень изучения международной политики, но также главный элемент анализа: «Нации изменяются в своих формах и целях; происходит технологический прогресс; радикально видоизменяется вооружение; альянсы образовываются и разрушаются». И всё же «сходство результатов преобладает независимо от изменений в субъектах, которые производят их». Таким образом, «силы системного уровня, кажется, находятся в действии» (ibid.: 67, 39). Как следует рассмотреть международную политику в системных терминах? Первый ответ Уолтца, занимающий приблизительно одну треть «Теории», гласит: «не редукционистскими методами прошлого». Он описывает в первую очередь ту форму редукционизма, которая стремится познать целое через изучение его частей. Эта практика, он утверждает, является характеристикой самых ранних попыток построения международной теории, включая самозваные системные теории. Гораздо позже система уже является лишь соединением подходящих свойств элементов и их взаимодействий: «системный уровень, таким образом, полностью становится продуктом и ни в коей мере не является продуктивным сам» (ibid.: 50). Чтобы быть продуктивным, уровень системы должен выражать системные свойства и объяснять, как они действуют «в качестве сдерживающей и принуждающей силы во взаимодействии элементов внутри неё» (ibid.: 72). В противовес этому, для Уолтца международная система обладает своей собственной «специфической реальностью», используя термин Дюркгейма, приданной ей анархической структурой  международных отношений. Как результат анархии, принцип самопомощи для политических элементов является фундаментальной основой международной ассоциации. Другие две трети книги посвящены разработке и иллюстрации этой модели.

Структуралистская модель международной политики Уолтца привлекла большое внимание, как позитивного, так и критического свойства. Вероятно, она была одним из наиболее важных вкладов в теорию международных отношений с момента выхода его книги «Человек, государство, война» (1959), в существенной степени увеличивая уровень дискурса до целой области науки. Более того, позиция Уолтца является долгожданным противоядием от преобладающей поверхностности производимой в больших количествах литературы по международной взаимозависимости, в которой единственно возможный импульс процессов ведёт международное сообщество к новому столкновению с неизбежностью. Тем не менее, как я надеюсь показать в этом эссе, собственная польза теории Уолтца при изучении международной трансформации сильно ограничена.

В отличие от многих других комментариев, отвергавших структуралистские попытки Уолтца категорически, я предлагаю оценить их в его собственных терминах, в рамках его самосознательной дюркгеймианской проблематики. Я делаю так потому, что ясное понимание структуры любой социальной тотальности, включая и международное устройство, является необходимым компонентом в изучении их длительности или трансформации. В первом параграфе я резюмирую модель международной системы Уолтца и помещаю её в её дюркгеймианский контекст. В следующих двух параграфах я показываю, что Уолтц столь явно придерживается этой модели, чтобы избежать того, что он называет редукционизмом и остаться верным тому, что он видит как структуралистскую критику, что он выносит за пределы системы критическую массу всех социальных тотальностей, то есть, всех возможных источников фундаментальных изменений - по иронии включая в их состав и то, что принесла нам модель самого Дюркгейма. Отсюда, как я заключаю в последнем параграфе, упорство Уолтца в утверждении превосходства длительности над трансформацией в международной политике становится небольшими сюрпризом: его модель не учитывает других результатов. Следуя этому пути, я предлагаю модификацию модели Уолтца, по-прежнему в соответствии с её дюркгеймианскими параметрами, и указываю на способы потенциальных изменений, к которым она приведёт нас в процессе изучения.

Международная политическая структура

Уолтц начинает свою работу с проведения двух важных разделений: между системой и элементом и между структурой и процессом. Термины определяются, в некоторой степени, при помощи порочного круга определений, но его замысел ясен: «Система состоит из структуры и взаимодействующих элементов. Структура - компонент в масштабе всей системы, который даёт возможность помыслить о системе как о целом» (1979: 79). При распутывании клубка этих понятий полезен Дюркгейм: «Всякий раз, когда определённые элементы соединяются и, таким образом, порождают, фактом своего соединения, новые феномены, ясно, что эти новые феномены не присущи исходным элементам, но в целостности сформированы их объединением». Система, в этом случае, является этой новой целостностью, сформированной объединением частей, целостностью, обладающей «специфической реальностью, которая имеет свои собственные характеристики» (Durkheim 1895: xlvii, 103). Структура описывается организацией системы или законами ассоциации, по которым элементы объединяются в форму системной целостности. Процессы являются всего лишь шаблонными отношениями среди элементов, которые имеют место внутри системы - отношениями, которые в различной степени отражают меры принуждения, введённые системной структурой.

Модель

Устанавливая эти различия, Уолтц обращается к своей главной задаче: демонстрации влияния вариаций в международной политической структуре на результаты международной деятельности и объяснению схожести результатов независимо от времени эффектом структурной длительности. Его понятие политической структуры состоит из трёх компонентов: 1. принципа, согласно которому система упорядочена или организована; 2. дифференциации элементов и специфики их функций и 3. степени концентрации или рассеивания потенциала внутри системы.

Прилагая эти термины к международной сфере, Уолтц первым делом заявляет, что её наиболее важной структурной особенностью является отсутствие центрального правления или анархия (1979: 88-93). Нет никого, кто бы посредством авторитета был наделён правом властвовать; нет никого, кто бы, в свою очередь, был обязан подчиняться. Государства являются образующими элементами системы. Уолтц выдвигает эмпирические аргументы в пользу того, почему это должно быть так (ibid.: 93-95), но они логически следуют из его предпосылок: потому, что легитимная власть не централизована в системе, государства - как сложившееся воплощение арбитра силы в последней инстанции - по факту являются главными её элементами. Предполагается желание этих элементов, по крайней мере, выжить. И также постулируется организующий принцип самопомощи: если нет никого, на кого можно было бы рассчитывать в обеспечении безопасности кого-либо другого, представляется резонным сделать вывод, что каждый будет пытаться сам занять ту позицию, на которой он будет способен сам обеспечить свою безопасность.

В результате международная система организована так, что сильно походит на рынок: она индивидуалистична по своему происхождению и возникает более или менее спонтанно как побочный продукт деятельности её образующих элементов, «чьи цели и усилия направлены не на создание порядка, но скорее на удовлетворение своих собственных внутренне определённых интересов при помощи любых средств, которые они могут использовать» (ibid.: 90). Эта ситуация не предполагает отсутствия сотрудничества: сотрудничество является одним из средств, которые государства могут использовать, преследуя свои интересы, некоторые из которых будут общими с другими государствами. Она предполагает, что сотрудничество имеет место «только в случаях, строго обусловленных» структурой анархии (ibid.: 116), которая должна показать, что приемлемость такого средства как сотрудничество превосходит желательность его результатов (ibid.: 107-110). Однажды созданная, международная система, вновь напоминая рынок, становится силой, которую элементы не могут быть способны контролировать; она сдерживает их поведение и сама встаёт между их намерениями и результатами их действий (ibid.: 90-91).

Что касается второго компонента международной политической структуры, то Уолтц утверждает, что в системе, упорядоченной принципом самопомощи, элементы вынуждены стараться быть функционально подобными - подобными в задачах, которые они решают. Ясно, что они не подобны в своих соответствующих способностях справляться с этими задачами, но способности - это предмет третьего компонента структуры, не второго. Таким образом, если не существует функциональной дифференциации государств, за исключением той, которая вводится соответствующим потенциалом государства, второй компонент политической структуры, согласно Уолтцу, не необходим на международном уровне и «выпадает» (ibid.: 93-97).

Степень концентрации или рассеяния потенциала внутри системы - это третий компонент структуры. Здесь Уолтц снова путём аналогии утверждает: как раз так же, как изменяются экономические результаты, когда структура рынка изменяется с дуополии к олигополии, чтобы усовершенствовать конкуренцию, изменяются и результаты международной деятельности, зависящие от того, имеется ли в системе две, несколько или ни одной ведущей державы. «Структура рынка определяется числом фирм; международно-политическая структура - числом государств. В этом подсчёте различия определяются только в соответствии с потенциалом... То, что мы видим - это позиционная картина, общее описание всеобщей упорядочивающей систематизации общества, описываемого скорее в терминах расположения элементов, чем в терминах их отличительных свойств» (ibid.: 98-99).

Следует быть весьма внимательным, чтобы понять один тонкий, но важный момент. Уолтц стремится к «генеративной» формулировке структуры. Он имеет в виду то, что три (или, в международном масштабе, два) компонента структуры должны рассматриваться как существующие на последовательных по глубине причинной обусловленности уровнях. Упорядочивающие принципы образуют «глубокую» структуру системы, что есть её фундаментальная социальная отличительная особенность. Они не обнаруживаются непосредственно, только через их предполагаемый эффект. Дифференциация, там, где она существует как структурная особенность, опосредует эффекты глубокой структуры, но в контексте, уже ограниченном глубокой структурой. Он выражается через обширные и устойчивые социальные институты, и поэтому более поддаётся непосредственному наблюдению. Распределение потенциала становится самым близким образом связанным с поверхностным уровнем наблюдаемых феноменов, но его влияние на результаты деятельности всего лишь увеличивает или видоизменяет возможности или препятствия, порождённые другим (двумя другими) структурными (-ыми) уровнем (-ями). Когда всё это сказано и сделано, генеративная модель, тем не менее, ускользает от Уолтца; последствиями этого мы рассмотрим в соответствующем месте.

Следовательно, заключает Уолтц, «международная структура различается только в зависимости от изменений организующего принципа или, при отсутствии этой ситуации, в зависимости от вариаций в потенциале элементов» (ibid.: 93). Какие же результаты деятельности объясняются международной структурой и структурными вариациями, таким образом определёнными?

«Исходя из принципа анархии, от международно-политической жизни можно ожидать многого. Различение между анархическими структурами различных типов до некоторой степени допускает более узкие и более точные определения ожидаемых результатов» (Waltz 1979: 70). Уолтц описывает условия проявления и иллюстрирует ожидаемые результаты в трёх сферах международных отношений: международной системе безопасности, международном экономическом порядке и сфере управления «глобальными проблемами».  

Система безопасности 

Исходя из принципа самопомощи - если вновь вспомнить о нём - эта система может заключаться в том, что государства будут стараться встать на ту позицию, которая даст им возможность заботиться о себе самим. В этом положении они имеют два типа средств: «внутренние усилия (стремятся повысить экономический потенциал, увеличить военную мощь, разработать умную стратегию) и внешние усилия (стремятся укрепить свой альянс или ослабить и уменьшить в численности противостоящий)». В то время как одно или несколько государств успешно применяют любые подобные меры, «другие будут соперничать с ними или будут выкинуты на обочину» (Waltz 1979: 118). Когда другие государства соперничают с ними, результатом является балансирование сил. Таким образом, международная система безопасности управляется политикой баланса сил. «Политика баланса сил преобладает тогда, когда встречаются два, и только два, необходимых условия: система носит анархический характер, и она составлена из элементов, желающих выжить» (ibid.: 121).

Хотя Уолтц небрежен в сохранении различий между терминами, он должен подчеркнуть, что теория предполагает балансирование, а не баланс, сил, где баланс определяется как равносильность. Адекватная форма баланса или даже более - любая особая конфигурация или формы регулирования - будут лишь частично определяться позициональными факторами; они будут также зависеть от информационных и операционных издержек, а также от кучи других атрибутов данного уровня элементов системы.

Балансирование сил может как с лёгкостью вызвать войну, так и снизить вероятность подобного события. По сути, это неопределяемо. Тем не менее, как только эта неопределённость снижается, количество великих держав в системе уменьшается. Это то, когда степень концентрации потенциала фиксирует всю картину. Уолтц утверждает, что системная стабильность - определяемая как отсутствие войн, охватывающих всю систему - наибольшая там, где число великих держав наименьшее. Отсюда: существуют те акторы, которые имеют и системные интересы, и одностороннюю способность манипулировать системными факторами - так же, как и в случае с фиксированием цен, которое установить тем легче, чем меньше фирм в нём участвует. Исключая универсальную империю, которая должна освоить всю международную политику полностью, наиболее предпочтительной ситуацией, следуя Уолтцу, является система господства двух великих держав. Вторая мировая война произвела такой результат; она трансформировала многополярную систему в биполярную - только такой результат трансформации и осуществился во всей современной истории.

Экономический порядок

Принцип самопомощи также формирует основные контуры международного экономического порядка. Во внутренней сфере элементы свободны в стремлении к экономической специализации, потому что любой неблагоприятный эффект от их взаимной зависимости, получающейся в результате этого, может регулироваться властями. Экономическое соперничество имеет место, но оно втиснуто в общие политические рамки. В результате, тщательное разделение труда возможно среди отдельных частей, которые становятся источниками мощи и благосостояния для всего сообщества как целого. В международной сфере принцип самопомощи заставляет государства бороться за то, чтобы быть полностью функционально подобными, так как взаимозависимость, являясь источником уязвимости государств, остаётся проблематичной. Экономическое сотрудничество имеет место, но оно втиснуто в конкурентные политические рамки. В результате, международное разделение труда в сравнении мало и отражает относительную силу элементов и их соответствующую способность обеспечить своё благосостояние (Waltz 1979: 104-107, 143-144). Отсюда, как говорит Уолтц в другом месте, «в международных отношениях (экономическая) взаимозависимость - это всегда несущественная вещь» (Waltz 1970: 206). Это главный результат, который он предполагает, предлагая анархическую структуру.

Структурные вариации будут производить изменения в международном экономическом порядке. Уолтц рассматривает одно подобное изменение. Он утверждает, что системная взаимозависимость, низкая поначалу, будет ещё ниже при меньшем количестве великих держав. Его аргумент состоит в том, что «размер имеет тенденцию увеличиваться, когда количество падает», и «в бо́льшем по размеру государстве бо́льшая часть коммерческой деятельности осуществляется дома» (1979: 145). Уолтц, таким образом, приходит к своей спорной точке зрения, что международная экономическая взаимозависимость ниже в послевоенную эпоху биполярности, чем она была в многополярную эпоху, предшествующую Первой мировой войне. Подкрепляя свой аргумент, Уолтц подчёркивает, что внешний сектор для великих держав, предшествовавших Первой мировой войны при многополярном мире, «вырисовывается больше», чем сейчас, и что международная торговля и инвестиции в ту пору проявлялись в межгосударственной специализации в большей степени, чем это происходит сейчас.

А что же с интернационализацией производства и финансов и всемирной интеграцией рынков, в анализе которой так много сделали и либералы, и марксистские теоретики? Уолтц не впечатлён. Эти теоретики «остановились на сложном пути, на котором проблемы, действия и различные политические курсы переплетаются, и трудность состоит во влиянии или контролировании их. Они выявляют комплексность процессов и теряют видение того, как эти процессы затрагивают структуру» (ibid.: 145).

Наконец, Уолтц уверен в этих выводах, сделанных на основе нормативных предпосылок. Он убеждён, что «тесная взаимозависимость означает тесноту связей и повышает вероятность случайного конфликта», в то время как более низкая взаимозависимость, как он утверждает, уменьшает перспективу такого развития событий. «Если взаимозависимость растёт со скоростью, превышающей рост централизованного контроля, то тогда взаимозависимость повышает вероятность войны» (ibid.: 138). Это основное предположение, которое можно рассматривать как следствие теории Уолтца. Но её историческая пригодность сомнительна или, по крайней мере, сильно обусловлена факторами, которые он плохо определил - Уолтц может хотеть, например, описать истоки Первой мировой войны в этих терминах, но не ясно, что он сделает, в таком случае, с предшествующей «Сотней лет мира».

Управление «глобальными проблемами»

Любая политическая система развивает средства, которыми регулирует отношения силы, организует производство и обмен и разрешает проблемы, общие для всех членов сообщества. Международная политическая система не исключение. Три функциональные области, включая то, что Уолтц называет «четыре «п» - загрязнение, бедность, население и его распространение (pollution, poverty, population, and proliferation)» (1979: 139) - он рассматривает под рубрикой «международное управление» или управление «глобальными проблемами». Оно осуществляется, он утверждает, путём «тирании маленьких решений» (ibid.: 108).

Проблема имеет структурный характер. Что касается общества внутри страны, индивидуальное поведение может сдерживаться соображениями относительно желательности большего социального блага, определяемого какими-либо центральными органами. Но международная система не является целостностью, способной действовать в своих собственных интересах, с целью большего социального блага. Таким образом, в то время как растущее количество проблем может быть обнаружено уже и на глобальном уровне, их решение продолжает зависеть от национальной политики (ibid.: 109). Однако национальная политика сдерживается в рамках структуры самопомощи. Поэтому сфера и характер «международного управления» определяется приемлемостью средств, которыми реагируют на «глобальные проблемы», подсчитанных с точки зрения отдельных элементов системы, а не руководствуясь только желанием довести дело до конца. В результате международное управление, вероятно, предполагает субоптимальные параметры, даже когда все заинтересованные стороны согласны, что необходимо большее. «Сильное чувство опасности и гибели может привести к чёткому определению результатов, которые должны быть достигнуты. Их достижение в этом случае не сделается возможным... Необходимость не создаёт возможности» (ibid.: 109).

Чтобы освободиться от тирании малых решений, «мы должны найти замену правительству» (ibid.: 196). Международные организации не обеспечивают решения. Чтобы управлять системой эффективно, центральный орган нуждается в средствах контроля и защиты государств, зависимых от него, средств, которые он может потребовать только от самих этих зависимых государств. Однако, больший потенциал их административной власти - это «более сильный стимул для государств включиться в борьбу за контроль над средствами» (ibid.:112). Результатом, далёким от централизованной власти, будет балансирование сил. «Единственным средством от сильного структурного эффекта являются структурные изменения» (ibid.: 111). Не удивительно, что эти рассуждения приводят к тому, что для Уолтца вероятность сходных по методам управления правительств наиболее велика тогда, когда число великих держав наименьшее. «Наименьшее количество великих держав и более сильное неравенство между малым числом наиболее влиятельных государств и множеством остальных (гораздо более вероятно - первое) должно действовать на пользу системе» (ibid.: 198). Отсюда, общий вывод Уолтца таков, что в мире (так, как он существует, а не так, как мы могли бы желать, чтобы он существовал) «малое прекрасно» - и «ещё меньшее более прекрасно, чем это малое» (ibid.: 134).

Как долговечна эта международная структура? Удивительно, что Уолтц настаивает на её долговечности. Есть только два пути, чтобы видоизменить её, и ни один из них не реализуется часто или быстро. Внутрисистемные изменения производятся изменениями в конфигурации потенциальных возможностей. В современную эру многополярная конфигурация существует в течение трёх веков, даже при условии, что своеобразие великих держав меняется со временем. Биполярная система существует более чем три десятилетия[1]. Другой вид изменений, изменения системы, должны быть произведены, если анархическая структура трансформируется в иерархическую. В современной системе государств этого ещё никогда не случалось. В самом деле, Уолтц утверждает, что такая возможность предотвращается самим анархическим характером структуры. В иерархической среде появление потенциально доминирующей силы (лидирующего кандидата на выборах, например) вначале может спровоцировать попытки сбалансировать её. Но если её шансы достичь успеха пройдут определённый порог, то есть вся вероятность того, что она получит выгоду от победы («bandwagoning»), утверждая свой успех. В противовес этому, в анархической среде появление потенциально доминирующей силы может сопровождаться победой до того, как она достигнет определённой точки. В таком случае, если действительное доминирование начинает казаться возможным, это, вполне вероятно, должно требовать усилий по установлению дисбаланса. Победа в одном случае и балансирование в другом наилучшим образом защищают позиции составных элементов в соответствующих сферах и, таким образом, помогают сохранить глубокую структуру в этих сферах.

Дифференциация

Согласно Уолтцу, «характер международной политики остаётся в значительной степени неизменным, модели возвращаются и события повторяются бесконечное число раз» (1979: 66). Мы рассмотрели его объяснение. Но стоит ли его придерживаться? Одна проблема, связанная с ним, состоит в том, что оно не даёт нам средств, с помощью которых можно было бы оценить или даже описать наиболее важную за всю эту тысячу лет контекстуальную трансформацию в международной политике: смену средневековой международной системы современной. Средневековая международная система была, по оценке самого Уолтца (ibid.: 88), анархией. Но отличие между нею и современной международной системой не может быть объяснено лишь изменениями в процессе распределения потенциала среди элементов. Совершенно бессмысленно поступать таким образом, потому что мы не знаем, какие элементы мы сравниваем или на каком основании мы их сравниваем. Как указывает Хэдли Булл, современники находили невозможным обозначить какой-либо фундаментальный конституирующий принцип или критерий принадлежности к средневековой международной системе - по сути, термина «международный» так, как мы его понимаем сейчас, не существовало. Главными элементами были подданные (civitates), государи (principes), королевства (regni), народы (gentes) и республики (respublicae), идея государственности ещё не установилась (Bull 1977: 29). К ним следует добавить города, торговые ассоциации, коммерческие союзы и даже университеты, не говоря уже о папстве и империи - все они с определёнными целями считались легитимными «международными» политическими акторами, хотя, конечно, различались по размерам и важности. Право направления посольства можно предполагать или отрицать у любого из них, что зависит от социального статуса вовлечённых сторон и дела, разбираемого в данный момент (Mattingly 1964).

Проблема состоит в том, что целый ряд социальных тотальностей исключается из модели Уолтца. Они исключаются потому, что он, когда рассматривает международные системы, выпускает второй аналитический компонент политической структуры, дифференциацию элементов. Выпускает он этот компонент вследствие неудачного определения термина «дифференциация» - используемого Дюркгеймом и социологами в основном для того, чтобы показать сегментацию или индивидуацию в обществе. Вместо этого Уолтц путает дифференциацию, разнообразие (differentiation) с различиями (differences). И как мы видели, он утверждает, что нет функциональных различий между государствами, которые бы не оценивались с точки зрения их возможностей, и таким образом выпускает разнообразие, дифференциацию как компонент структуры. Но современная система государств отличается от средневековой системы как раз таки принципами, на основании которых их составляющие элементы дифференцированы - имея в виду «сегментированы» или «индивидуализированы» - по отношению друг к другу. Если анархия говорит нам, что политическая система является сегментированной сферой, то дифференциация говорит нам, по каким специфическим принципам эта сегментация осуществляется. Второй компонент, таким образом, не выпадает на международном уровне; он остаётся и служит весьма важным источником структурных вариаций.

Каковы же эти принципы сегментации, и каково их действие? Используя свою аллюзию из произведений такого реалиста как Мейнеке (1959) - ни больше, ни меньше - я обращаюсь к «гетерономной» институциональной структуре как к средневековому типу этого структурного уровня и к институциональной структуре «суверенитета» как к современному типу.          

Феодальное «государство» - если это название отражает все смыслы данного понятия (сравни Poggi 1978) - заключает в себе целый ряд отношений типа сеньор-вассал.    Их основой был лен, который являлся сочетанием условной собственности и личной власти. Собственность была условной в том смысле, что она несла с собой и определённые социальные обязанности. Власть же была личной в том смысле, что права отправления правосудия и управления жителями ленной области принадлежали правителю лично. Более того, широко распространённое понятие права пользования чужой собственностью и доходами от неё (usufructure) означало, что многочисленные права собственности на одну и ту же территорию были в порядке вещей. В результате средневековая система правления представляла собой «мозаику из пересекающихся и неполных прав управления» (Strayer and Munro 1959: 115), которые были «сложно переплетены и запутаны», и в которых «различные юридические инстанции были географически перемешаны и наслоены, а множество видов вассальной зависимости, асимметричного сюзеренитета и аномальных анклавов имелось в изобилии» (Anderson 1974: 37-38).  

Эта система правления была, по сути своей, «международной». Начать с того, что совершенно обычной была ситуация, когда правители различных территориальных образований являлись по отношению друг к другу дарителями лена и ленниками применительно к разным частям своих владений. Король Франции, например, «в один и тот же день мог послать письма графу Фландрии, который определённо был его вассалом, но сам по себе - независимым и непокорным, графу Люксембурга, который был принцем Империи, но получал ленные выплаты (регулярную, ежегодную пенсию) от короля Франции, и королю Сицилии, который, несомненно, был правителем суверенного государства, но также был принцем французского королевского дома» (Strayer 1970: 83). Вдобавок к этому, средневековый правящий класс был достаточно мобилен в своём поведении, поскольку не находился в спокойном состоянии, был способен «путешествовать» и принять правление какой-либо областью на территории от одного конца континента до другого без колебаний и трудностей, потому что «общественные территории сформировали континуум частных владений» (Anderson 1974: 32). Таким образом, «Анжуйская династия с одинаковым успехом могла править в Венгрии, Англии или Неаполе; Нормандская - в Антиохии, Сицилии или Англии; Бургундская - в Португалии или Зеландии; Люксембурги - в Рейнланде или Богемии; Фламандская династия - в Артуа или Византии; Габсбурги - в Австрии, Нидерландах или Испании» (ibid.). Отсюда, само различие между «внутренней» и «внешней» политическими сферами, проведённое ясно очерченными «границами», не признавалось до начала Нового времени - и фактически является индикатором трансформации средневековья в современность.

Наконец, средневековая система правления была легитимизирована всеобщими институтами закона, религии и обычая, которые выражали включающие естественные права по отношению к социальным тотальностям, сформированным некими составными элементами. Эти включающие легитимации, тем не менее, не составляли угрозу целостности составных элементов, потому что эти элементы рассматривали себя как самоуправляющиеся воплощения универсального морального сообщества (Mattingly 1964: 41 и далее).

По сути, средневековая система была наиболее типичной системой сегментарного территориального правления; она была анархией. Но она была формой сегментарного правления, не имевшей коннотаций с принципом территориальной исключённости, привнесённым современным понятием суверенитета. Это была гетерономная структура территориальных прав и требований.

Точно так же, как и средневековая система, современная система представляет собой некий синтез своих определённых форм собственности и власти. Главной характеристикой современного понятия частной собственности является право исключить других из владения неким объектом. Главной же характеристикой современной власти является её тотализация, интеграция в одну публичную сферу дифференцированной и персональной власти. «Век, в который была установлена «абсолютистская» публичная власть, одновременно был также и веком, в который была постепенно укреплена «абсолютная» частная собственность» (Anderson 1974: 428). В отличие от своей средневековой предшественницы, современная система правления заключается в институционализации публичной власти в рамках взаимно исключающих сфер юрисдикции.

Гораздо более ясно эта перемена может быть обнаружена через призму механизмов легитимации. Понятие суверенитета спорно. К сожалению, в нынешнем употреблении оно приобрело весьма тривиальный смысл, согласно которому суверенитет трактуется либо как необходимое дополнение анархии, либо как описательная категория, отражающая атрибуты элемента системы, приблизительно синонимичная материальной автономии. Но суверенитет не был дополнением анархии в средневековой системе правления, как мы видели. В характерном же для современного этапа употреблении этого понятия оно обозначает форму легитимации, которая свойственна системе отношений, как мы сейчас и увидим.

Процессы повторного открытия (по отношению к римскому праву) понятия абсолютной частной собственности и появления взаимоисключающих территориально-государственных (state) образований, которые находились в отношении друг к другу почти как собственники частных владений (estate), шли рука об руку. Вместе их доминирующее влияние стало причиной того, что мы можем назвать кризисом легитимации поразительных размеров. Как можно обосновывать абсолютную индивидуацию, когда моральной системой отсчёта являются включающие естественные права? Если же возможно обосновать абсолютную индивидуацию, то какая основа остаётся для образования политических сообществ? Работы, которые мы сегодня считаем классическими для Нового времени работами по политической теории и международному праву, думается, были созданы как прямой ответ на этот кризис легитимации. Наибольший интерес ныне представляют методы решения этой проблемы Локком и Ваттелем, потому что они явились наиболее широко принятыми принципами легитимации в своих соответствующих сферах - буржуазном обществе и межгосударственной системе.

В следующей фразе представлено то, как Джон Локк определил первейшую из своих задач по разрешению кризиса: «Я попытаюсь показать, как Человек может приобрести собственность в различных частях того, что Бог дал Человечеству в общее пользование» (цитирую по Tully 1980: 95). Он решает эту задачу, предусматривая естественную индивидуацию собственности в следующих рамках: «там, где её достаточно, и с успехом она остаётся в общем владении для других» (ibid.: 129). Но в условиях ограниченности ресурсов естественная индивидуация, в конечном счёте, имеет предел, дальнейшее развитие этого процесса ускоряется введением денег, что даёт возможность накопления собственности вне рамок тех предметов, которые нам непосредственно необходимы и которые мы можем использовать. В результате - жадность и конкуренция. Поэтому, чтобы «избежать этих Неудобств, которые расстраивают Человеческую собственность в Естественном состоянии, Люди объединяются в Общества» (ibid.: 150-151). Что касается его второй задачи, то Локк пытается показать, какова основа, на которой таким образом создаются политические сообщества. Этого он достигает, устанавливая отношения между общественным благом и охраной собственности по типу «средства-цели»: поскольку индивидуальные права собственности существовали до образования гражданского общества, «власть Общества или Законодательная власть, образованная ими, никогда не может распространиться далее, чем это предполагает общее благо; но она обязана охранять Собственность каждого, устраняя те... недостатки... которые производит столь небезопасное и беспокойное Естественное состояние» (ibid.: 163). В итоге, для Локка цель гражданского общества лежит в обеспечении конвенциональных рамок, в пределах которых защищаются естественные индивидуальные права собственности, которые, не беря в расчёт некоторые моменты в истории, не могут быть защищены в отсутствие этих рамок - притом, что собственность определяется широко, включая и то, какие индивиды имеют эти права. Легитимность же политического сообщества, образованного таким образом, происходит всего лишь из минималистской социальной необходимости отделить «собственников» друг от друга, без нужды в любых других «стандартах права, которые были бы установлены вне или сверх» этих простых фактов (Macpherson 1962: 80).

В точности таковы же и достижения Ваттеля в международной теории. В «Праве народов», опубликованном в 1758, Ваттель писал о «международном законе политической свободы» (Gross 1968: 65) - то есть, политической свободы государств. Этот закон основывается на доктринах естественных прав. В то же самое время, Ваттель пришёл к успешному завершению сбивчивых попыток, занявших добрую половину двух веков, установить соответствие между требованиями суверенитета отдельных государств и идеей сообщества государств, истолкованное в том духе, что последнее не отбрасывается полностью в угоду первому. Как отмечал Ф.Х. Хинсли (1967: 245): «Условием развития международного варианта идеи суверенитета было то, что идея христианского мира была заменена иным пониманием международного сообщества - пониманием, которое было совместимо (в то время как средневековое понимание нет) с верой в суверенитет государства». В локковской манере Ваттель достигает этого, устанавливая между международным сообществом и охраной отдельного существования его элементов отношения по типу «средства-цели». Минималистская социальная необходимость государств-суверенов поддерживать порядок, который делает возможным их отдельное существование, стала, по Ваттелю, сферой компетенции сообщества государств.

В итоге, с точки зрения их соответствующих социальных тотальностей - внутриполитической и международной систем - права частной собственности и суверенитет могут быть рассмотрены как аналогичные понятия в трёх аспектах. Во-первых, они проводят различия между элементами в терминах собственного владения и исключения из владения других. «Понятие "собственный"», как, кстати, отмечал Р.Н. Берки, «отсылает не столько к природе того организма, который владеет чем-либо, но скорее к факту, что это - организм, элемент, чьё право владения этой природой... означает исключение других из права владения» (1971: 99). Во-вторых, потому, что любой способ дифференциации, по сути, влечёт за собой соответствующую форму социальности, права частной собственности и суверенитет также устанавливают системы социальных отношений среди своих соответствующих элементов. Они дают начало форме социальности, характеризующейся наличием «собственников-индивидуалистов» (Macpherson 1962), для которых социальная общность - всего лишь конвенциональное приспособление, рассчитанное на то, чтобы поддерживать основной механизм дифференциации и компенсировать недостатки системы, организованной таким образом, облегчая упорядоченные отношения обмена между разными частями системы. В-третьих, наиболее успешные теоретики в двух вышеозначенных сферах - исходя из оценки их влияния на теорию буржуазного общества и теорию государственного управления, соответственно - развивали понятие автономной легитимации политического порядка, основанное лишь на минималистских социальных нуждах его составных элементов (причём автономия здесь характеризуется моральной основой легитимации суверенитета, а не суверенитетом самим по себе). То есть, следует сказать, что эти теоретики выводили «должное» из «сущего», где «сущее» не было ни трансцендентальным, ни безоговорочно субъективным, но обладало не редуцируемым далее интерсубъективным экзистенциальным качеством.

Соответственно, первым специфическим изобретением модерна в дипломатии был принцип экстратерриториальности: при наличии столь глубоко переопределённого и реорганизованного политического пространства государства - собственники-индивидуалисты - «обнаружили, что они могут взаимодействовать друг с другом, лишь допуская внутри себя небольшие островки чужого суверенитета» (Mattingly 1964: 244).

В результате, когда понятие дифференциации должным образом определено, как  определяли его Дюркгейм и другие социологи, второй уровень в модели структуры Уолтца не выпадает. Он остаётся и служит изображению того типа институциональной трансформации, которая характеризует сдвиг от средневековой к современной международной системе - и, если экстраполировать этот аргумент, этот уровень служит в качестве неких рамок возможной будущей трансформации от международной системы модерна к международной системе постмодерна. Включение его в систему имеет также ряд более непосредственных результатов, три из которых я просто перечислю.

Первое: этот структурный уровень даёт более чёткое содержание основному принуждающему принципу анархии, выведенному Уолтцом. Одного примера будет достаточно, чтобы подчеркнуть такой вывод. Согласно Уолтцу, ключевым элементом сотрудничества в анархической международной сфере является «обмен мнениями» (Waltz 1979: 113). Однако ни он, ни Честер Барнард (1948: 151), которого он придерживается в этом пункте, не определяют, что означает термин «мнения». Исходя же только из принципа анархии, нельзя вывести никакого специфического значения. Гораздо более содержательным это понятие оказывается в институциональных рамках принципов гетерономии и суверенитета соответственно. В средневековой системе обмен мнениями осуществлялся по принципу «смотри на лица» (intuitu personae), то есть, в расчёт брались категории «величия», «достоинства» и прочие подобные индивидуальные и субъективные атрибуты статуса и богатства сторон взаимодействия (Mattingly 1964). Это взаимодействие относилось к внешнеполитической сфере (в современном её понимании) в том же смысле, который имеется в попытках Аристотеля определить справедливую цену обмена товарами через принятие во внимание социального положения сторон обмена (Polanyi 1957), но данное взаимодействие, тем не менее, для внешнеполитической сферы представляет собой «обмен мнениями». В рамках характеристик суверенитета государств - «собственников-индивидуалистов» - «мнения», конечно же, можно перевести как грубую количественную эквивалентность - несомненно, то, что Уолтц, как он ошибочно думает, вывел из принципа анархии.

Второе: этот структурный уровень обеспечивает основу для более концентрированного и основательного, чем способен дать Уолтц, ответа либеральным теоретикам взаимозависимости. Они утверждают, что именно потому, что суверенитет (ложно понимаемый как автономия элемента системы) становится «сравнительно нерелевантным» современной ситуации, реализм более не может предложить подходящего объяснения результатам функционирования международной системы. Всё, что может сказать Уолтц (и говорит), так это то, что это вопрос уровня элементов системы, которому нет места в системной теории. Тем не менее, с точки зрения рассмотренных выше отношений аналогии между правами частной собственности и принципом суверенитета, те, кто обходится без понятия суверенитета на основании признания растущей международной взаимозависимости, в первую очередь должны показать, почему идея прав частной собственности в течение долгого времени не была отвергнута в капиталистических обществах, где государство своими действиями постоянно вмешивалось и посягало на них. Более того: мы знаем, что структура прав частной собственности действует, по крайней мере, именно в те моменты, когда в неё вмешивается государство; обычно она реагирует в зависимости от того, как на неё воздействует государство. Если это понятие всё ещё применимо во внутренней сфере, перед лицом принуждающих действий государства, то его международный аналог должен, пожалуй, быть даже более релевантным. Причиной непреходящей значимости этих понятий является то, что они - не просто описательные категории. Скорее, они - компоненты генеративных структур: они формируют, обуславливают и сдерживают социальное поведение.

Наконец, включение этого структурного уровня позволяет нам, выходя за рамки модели Уолтца, но не отбрасывая её дюркгеймианские основания, рассмотреть «внутрисистемные» изменения, которые не являются результатом изменений в распределении потенциала среди государств. Например, институциональные рамки суверенитета проводят различия между элементами в терминах юридически взаимоисключающих и морально самоопределяющихся сфер компетенции. Однако границы этих сфер определяются не только территориально, но также и функционально, что зависит от степени и глубины государственной активности во внутренней социальной и экономической деятельности: американское государство эпохи Нового Курса, как и его зарубежные аналоги (если приводить хотя бы один пример), обладало большими полномочиями, чем государство эпохи свободного капитализма (laissez-faire). Отсюда следует, что функциональные размеры международной системы также могут различаться, что зависит от той или иной формы гегемонии в отношениях «государство-общество», которые существуют в своей совокупности в любое историческое время. Таким образом, форма гегемонии в отношениях «государство-общество» - или отсутствие оной - составляет атрибут международной системы и может быть использована в качестве объяснительного фактора системного уровня. К счастью, она может быть использована в таком качестве, несмотря на блестящие попытки Уолтца объяснить (что ему не удаётся) качественные различия между международной экономической системой конца 19 века и соответствующей системой периода после Второй мировой войны всего лишь фактом господства многополярности тогда и биполярности сейчас. Эти различия проистекают от соответствующих форм гегемонии в отношениях «государство-общество», распространённых в два этих периода - «либерализм невмешательства» («laissez-faire liberalism») тогда и «внедрённый либерализм» («embedded liberalism») сейчас.

В итоге, основа, на которой любая социальная целостность сегментирована на индивидуальные элементы, и соответствующие им формы ассоциации, посредством которых эти элементы, в свою очередь, группируются вместе - это несводимые далее элементы структуры этих целостностей; нет совершенно никаких причин предполагать, что международная целостность в этом смысле как-то отличается. В международной сфере анархия создаёт глубокую структуру. Её эффекты опосредуются доминирующими формами индивидуации: гетерономными институциональными рамками в случае средневековой системы и более привычными рамками суверенитета в случае современной системы. 

Динамическая плотность

Мы можем говорить не только о целом ряде социальных целостностей, не попавших в модель Уолтца. Если он серьёзно придерживается своих дюркгеймианских предпосылок, то в этом случае с таким же успехом в его модель не попадает и фундаментальная детерминанта изменений. Согласно Дюркгейму, «рост размеров и динамической плотности обществ основательно видоизменяет фундаментальные условия коллективного существования» (1895: 115). Оба фактора восприимчивы к изменяющимся «социальным фактам». В отношении категории «размеры» Дюркгейм имеет в виду число социально значимых элементов, которое Уолтц включает в свою модель путём процедуры подсчёта числа великих держав. Но что с динамической плотностью? Под ней Дюркгейм понимает совокупную величину, скорость и разнообразие взаимодействий, которые имеют место внутри общества. Но Уолтц, как мы видели, изгоняет эти факторы с уровня процессов, формирующих структуру, но не имеющих возможности каким-либо образом воздействовать на неё. Проблема состоит в том, что, при выпадении элемента дифференциации, Уолтц уже не имеет средств связать динамическую плотность со своим понятием структуры потому, что, если Дюркгейм прав, она наиболее тесным образом связана с дифференциацией.

Исходя из логических и исторических предпосылок, давление того, что Дюркгейм называет динамической плотностью, наиболее непосредственно проявляется по отношению к доминирующим в обществе правам собственности. Формальные теории прав собственности, например, чтобы объяснить и обосновать реорганизацию индивидуальных прав собственности, обращаются, как правило, к таким факторам как уплотнение отношений в обществе, существование внешних обстоятельств реорганизации и стремление к оптимальным размерам собственности (Furubotn and Pejovich 1974). В отсутствие такого измерения структуры, как динамическая плотность, Уолтц отвергает эти явления как не оказывающие воздействия на структуру. Действительно, для Уолтца имеет место только один значимый вопрос: всегда ли влияние динамической плотности столь велико, чтобы инициировать изменения не только в индивидуальных правах собственности в государствах, но и в базовой структуре прав собственности, которая характеризует коллективную систему государств? Получается, что смена средневековой системы современной представляет собой один такой пример. Таким образом, гипотеза, что любая трансформация вне современной системы будет представлять собой подобный пример, уже не является такой уж необдуманной.

В своей чрезвычайно амбициозной и аналитически дерзкой экономической истории подъёма Запада с 1300 по 1700 год Норт и Томас (1973) обсуждают сдвиг от средневековья к модерну следующим образом. Самодостаточный экономический рост на Западе стал возможен посредством создания эффективной экономической организации. Эффективная экономическая организация, в свою очередь, повлекла за собой социальную перестройку прав собственности, которая сократила несоответствие между частной и общественной нормами прибыли. Эта перестройка прав собственности была обусловлена соединением факторов уменьшения доходов с земли, что является результатом слишком активного её использования населением; расширения рынков, что является результатом миграции; и распространения институтов обеспечения правосудия и защиты с целью достижения более оптимального масштаба торговли и войн - так же, как и их реорганизации с целью устранения противников внутри государства. Трансформация государства была вызвана (экономически - со стороны предложения) погоней правителей за доходами: там, где определённые фискальные интересы государственных акторов совпадали с экономически эффективной структурой прав собственности - как это имело место в Британии и Нидерландах - результатом являлся успешный экономический рост; другие государства становились аутсайдерами. Таким образом, в этом примере идея динамической плотности Дюркгейма может быть привязана к социальной перестройке прав собственности и политической организации, что имело внутриполитические и международные последствия, которые мы рассмотрели в предыдущем параграфе.

Модель Норта и Томаса, даже если она не вызывала проблем в их собственной интерпретации, не может быть просто экстраполирована в будущее международной системы. С одной стороны, как отмечают и сами авторы, различия в эффективности экономической организации, начиная с 17 века, стали главной детерминантой результатов воздействия так называемых «естественных» сил, которые исследуют эти авторы, так что феномен динамической плотности ныне гораздо более сложен. С другой стороны, перестройка прав собственности и политической организации, которую они описывают, в значительной мере осуществлялась сверху вниз правителями, получающими контроль над возникающими государственными образованиями. Тем не менее, эти оговорки не могут служить оправданием игнорированию динамической плотности как возможной детерминанты будущих системных изменений. Они всего лишь предполагают, что проявления и эффект этих изменений будут, видимо, различны, и что некие индикаторы, призванные обнаружить изменения, должны будут отражать эти различия.  

Вторая причина, по которой Уолтц игнорирует динамическую плотность как возможный источник изменений, связана со следующей ошибкой: он включает в свою модель скорее слишком много элементов, чем слишком мало. Я ранее упоминал, что Уолтц пытался достичь - но потерпел полную неудачу - генеративной формулировки международной политической структуры. В результате этой неудачи тот круг процессов, посредством которого эффект от динамической плотности может быть обнаружен на системной уровне, разрывается. В генеративной структуре - если вновь вспомнить о ней - более глубокие структурные уровни имеют приоритет в причинной обусловленности, и структурные уровни, более тесно связанные с внешней стороной наблюдаемых явлений, действуют только в контексте, уже «преформированном» более глубокими уровнями. Например, мы требуем распределения потенциала в международной системе, разнообразие которой направляет влияние главного организационного эффекта глубокой структуры анархии, опосредуемого в этом случае более специфическим эффектом институциональных рамок суверенитета. Это то, как определяется системный эффект изменений в распределении потенциала. В таком случае, дальше мы спрашиваем, как эти системные эффекты обуславливают и направляют результаты.

Однако, оценивая возможные источники изменений, Уолтц укорачивает свою собственную модель: он плавно переходит от генеративной концепции структуры к описательной. Например, перед лицом демографического кризиса, качественных изменений в глобальном индустриальном производстве (впрочем, как и экологической и ресурсной проблем) - некоторые из которых, несомненно, могут быть рассмотрены как воздействия системной динамической плотности - Уолтц склоняется к тому, чтобы сказать: да, конечно, всё так, но Соединённые Штаты и Советский Союз ещё в относительно более лучшем положении, чем остальные, и Соединённые Штаты в относительно более лучшем положении, чем Советский Союз; поэтому эти изменения не имеют системного эффекта и остаются вне рассмотрения системной теории. Но в генеративной модели встаёт вопрос, который Уолтц должен был бы задать: производят ли какие-либо из этих изменений, поодиночке или в совокупности, какие-либо различия не только в относительной позиции супердержав, но и в абсолютной способности биполярной структуры приглушать лежащий в основании этих изменений опасный организационный эффект принципов анархии и суверенитета? Насколько прекрасным остаётся пресловутое «малое» перед лицом этих сил? Генеративная модель структуры с неизбежностью требует подобную цепь рассуждений, что, впрочем, и признаёт Уолтц в своём абстрактном описании этой модели. Я же, например, был бы удивлён, если бы узнал, что некоторые из изменений, упомянутых выше, не затрагивают неблагоприятным образом управленческий потенциал биполярной структуры и, в связи с этим, не видоизменяют результаты функционирования системы.

  Короче говоря, обе ошибки - включение в систему слишком большого и слишком малого количества элементов - являются причиной того, что Уолтц выкидывает из своей модели системной структуры и из сферы процессов, происходящих на уровне элементов этой системы, источник изменений, который Дюркгейм считал ключевой детерминантой «условий коллективного существования» (1895: 115).

Выводы

В модели международной системы Уолтца структурные особенности резко отличаются от процессов, происходящих на уровне элементов системы, и структура является продуктивным фактором, действующим на уровне системы. Следовательно, только структурные изменения могут производить изменения в системе. Но в модели Уолтца, в свою очередь, нет ничего, что бы производило структурные изменения. Проблематичность его позиции состоит в том, что в любых социальных системах структурные изменения в конечном итоге не имеют другого источника - только процессы на уровне элементов системы, и они, так или иначе, должны быть связаны со структурой, если она способна не просто регистрировать изменения по факту, но объяснять и предсказывать их. Когда Уолтц изгоняет эти факторы из сферы системной теории, он также выносит за пределы системы и все источники структурных изменений. Дюркгейм обычно рассматривается как крайний системный детерминист. Но посредством понятия динамической плотности он стремился включить в состав своей теории общества по крайней мере некоторые аспекты изменений общества. Уолтц не таков.

Уолтц решительно противостоит тому, что он называет редукционистскими тенденциями в теориях международных отношений. В конвенциональном смысле, как мы указывали выше, он утверждает, что система полностью является продуктом и ни в коей мере неявляется продуктивной. Он прилагает большие усилия, чтобы исправить этот дисбаланс. Тем не менее, он заходит слишком далеко. В его концепции системной теории полностью становятся продуктом и ни в коей мере не являются продуктивными процессы уровня элементов системы. Таким образом, то, что Энтони Гидденс говорит о Дюркгейме, гораздо более уместно по отношению к Уолтцу: он выдвигает то, что, как предполагается, должно быть методологическим принципом, и превращает его в онтологический (Giddens 1978: 126). В результате теория «общества» Уолтца обладает лишь репродуктивной логикой, не трансформационной. Поэтому в его модели непрерывность является следствием исходной предпосылки ещё задолго до того, как она только постулируется как конечный результат.


[1] Уолтц предвосхищает конец биполярности не лучше, чем любой другой - гипотетическая возможность, которую он рассматривает, касалась вероятной унификации Европы, которую он не видел достаточно реализуемой (1979: 180). Теперь он уверен, что многополярность возвращается (Waltz: 1993).

 
Свежие публикации

Top!