Вторник, 21 Ноябрь 2017
ПЕРВЫЙ В РОССИИ САЙТ, ПОСВЯЩЕННЫЙ МИРОВОЙ ПОЛИТИКЕ
 
Главная arrow Работы студентов и аспирантов arrow Йель Х. Фергюсон, Ричард В. Мансбах

МИРОВАЯ ПОЛИТИКА: ИСТОРИЯ, ТЕОРИЯ, ПЕРСПЕКТИВЫ


Дискуссионная трибуна
Мировая политика в лицах
Лидерство в мировой политике
Геополитические доктрины
 
Материалы
Библиотека
Сравнительная политология
Теория Мирового Политического Процесса
Работы студентов и аспирантов
 
Поиск по сайту
Авторизация





Забыли пароль?
Статистика
посетителей: 1295106
Йель Х. Фергюсон, Ричард В. Мансбах Версия для печати Отправить на e-mail
Среда, 09 Май 2007

Постинтернационализм и теория международных отношений

Йель Х. Фергюсон, университет Рутгерс, Ньюарк
Ричард В. Мансбах, Государственный университет штата Айова
Работа подготовлена для «Конференции тысячелетия» 2006 года «Теория "международного" сегодня», Лондонская Школа экономических и политических наук, 21-22 октября 2006 года.

Перевод: Евтушенко С.А. (студент III курса Кафедры мировой и российской политики философского факультета МГУ им. М.В. Ломоносова)  под редакцией к.п.н., ст. преп. Кафедры мировой и российской политики философского факультета МГУ им. М.В. Ломоносова, Чихарева И.А.

Понятие «международного» вызывает в памяти не столь отдалённое время, когда по общему согласию было признано, что мир прочно поделён территориальными границами на суверенные, формально независимые государства. Эти границы заключали в себе «национальные» политические системы, законы, общества, экономику и культуру. Как предполагалось, в этом типе «внутренней» среды с наибольшей вероятностью, как правило, доминировали относительный мир и порядок. В противовес этому, «внешняя» среда была «анархичной», конкурентной и часто жестокой сферой «международного». В этой сфере, где каждое государство преследовало свои «национальные интересы», определённые в терминах «силы», дипломатия в основном применялась при межправительственных переговорах между государствами, а международное право и международные институты были слабы. В те времена большинство теоретиков международных отношений были самозваными «реалистами»; любому, кто предлагал какой-нибудь иной взгляд на международные отношения, они наклеивали ярлык «идеалиста» или «утописта».

Немного было теоретиков международных отношений, кто достаточно рано понял, что что-то было упущено. Например, один из учредителей Английской Школы Хэдли Булл энергично настаивал на том факте, что государства могут обнаружить, что в их национальных интересах соблюдать международное право и содействовать его развитию, образовывать международные институты и способствовать международному сотрудничеству[1]. Джеймс Розенау шёл ещё дальше, утверждая, что существуют «взаимосвязи» между «внутренней» и «международной» политикой, которые образуют некое подобие цепей обратной связи[2]. Но большинство теорий международных отношений были замкнуты в своём государство-центричном взгляде на мир, который ныне - хотя некоторые теоретики и политики-практики, особенно в Соединённых Штатах, всё ещё восторгаются им - кажется реакционным и наивным, этаким международно-политическим аналогом креационизма в естественных науках.

Современные учёные всё более и более осознают факт огромного многообразия государств; важность различения понятий «государство» и «нация»; тот факт, что даже на уровне формирования политического курса государства не являются единичными субъектами; наконец, вероятность того, что насилие в скором времени будет скорее «внутригосударственным» или «трансгосударственным», чем останется «межгосударственным». Также вполне ясно, что уровень глобальной политики ныне наполнен бесчисленным количеством акторов различных типов, чьё комплексное взаимодействие, по сути, и определяет переходный и нацеленный на дальнейшее распространение процесс развёртывания определённого ряда событий. Более того, сам этот поток событий отражает не только такие относительно похожие фоновые факторы развития, как разнообразие мировых религий и нехватка нефтяных ресурсов, но также и захватывающий и увеличивающий свои темпы и масштабы процесс «глобализации» во множестве всех его измерений, и связанные друг с другом процессы «локализации», предполагающие противодействие глобализации.

«Постинтернационализм» или «постинтернациональная» теория и отражают взгляд на мировое развитие, описанный в предыдущем абзаце. Эта статья объясняет, что такое есть постинтернационализм, и как он связан с другими школами международных отношений, а также предлагает план будущего развития теории. Плохая теория производит плохую политику, факт, явно видный на примере соединения неореализма и «неоконсервативного» ("neocon") либерализма, доминировавшего в Вашингтоне последние годы. К счастью, открытия постинтернационализма, вероятно, должны переориентировать политиков-практиков от Сциллы баланса сил и Харибды демократических режимов к индивидуалистической политике и изменению понятия политического пространства. Таким образом, «теория» постинтернационализма - это не только теоретический, но также и практический путь понимания мира и анализа проблем глобальной политики.

Центральные принципы теории постинтернационализма

Уход от государство-центричной теории международных отношений. Теория постинтернационализма возникла из неудовлетворённости неадекватностью и искажениями, присущими традиционным теориям реализма и неореализма, особенно их государство-центричным видением мира. Точка зрения постинтернационализма такова, что государство-центричный мир, признаваемый таким, каким он был представлен традиционными теориями, никогда не существовал в полной мере, естественно, не существует сейчас и никогда не будет существовать (хотя суверенные государства и их «международные» отношения по-прежнему продолжают играть важную роль и, видимо, так и будут её играть).

Изначальное неприятие государство-центричного взгляда авторами проистекает из признания в середине 1970-х ситуации, что все ведущие пособия по международным отношениям не отражают реального мира, особенно принимая во внимание распространение негосударственных акторов мировой политики - от террористов до транснациональных корпораций[3]. В 1990-х мы для анализа глобальной политики разработали модель «политии», появившуюся в результате эмпирических исследований шести до-вестфальских систем[4]; переработана и расширена эта модель была в книге «Перепланировка глобальной политики: реванш истории и столкновение с будущим»[5]. Интересно, что, как оказалось, наша точка зрения, возникнувшая совершенно независимо, сближается с передовыми и плодотворными работами Розенау[6]. Розенау придумал термин «постинтернационализм», чтобы описать «отчётливую тенденцию, согласно которой всё большее и большее количество взаимодействий, происходящих в сфере мировой политики, осуществляется без вовлечения наций или государств»[7]. Он продолжает ссылаться на «постинтернациональное» или постинтернационализм, хотя сейчас он, как правило, описывает свою личную «парадигму» или «мировоззрение» в таких динамических терминах, как «турбулентность» или «фрагментация»[8]. Наша модель политии похожим образом описывает «интеграцию» и «фрагментацию» или «соединение» и «расщепление»[9]. Впрочем, «постинтернационализм», как всё же нам кажется, лучше всего подходит для стенографической характеристики современной глобальной политики.

Последовательность, изменения и комплексность. Теория постинтернационализма обращает внимание на постоянные изменения, но изменения, осуществляющиеся в одном контексте быстрее, чем в другом. В некоторых случаях определённые изменения - это не более чем дополнение или распространение существующих механизмов, и они не перечёркивают с неизбежностью всё, что происходило до этого. В других случаях изменения могут выступать в трансформационной роли, производя драматические перемены в политической жизни[10]. Тем не менее, теория постинтернационализма не утверждает, что изменения с неизбежностью однонаправлены, и не содержит предпосылок - сознательных или неосознанных - для противопоставления «прогрессивных» и «регрессивных» изменений.

Розенау утверждает, что в работах разных теоретиков виден разный «темперамент»[11]. Некоторые предрасположены к рассмотрению непрерывности, в то время как другие склонны подчёркивать степень отличия настоящего от прошлого. Наша собственная точка зрения подчёркивает критическую важность истории, хотя мы признаём и всю субъективность, ясно показанную конструктивистами, которая неизбежно присутствует в исторических интерпретациях (кстати, меньше ли субъективности присутствует в интерпретации современного мира? вероятно, не меньше). Как выражается Саския Сассен: «Одни используют историю как серию естественных экспериментов, чтобы подняться на определённый уровень сложности»[12]. Настоящее вместе с тем представляет собой то же самое, что и прошлое, и сходно с ним в определённых аспектах - даже при всех различиях в других аспектах. Но правильно ли, что настоящее одновременно сходно с прошлым и в то же время различно? Мы думаем, всем было бы хорошо, если бы учёные были обязаны отвечать на оба эти вопроса и представлять доказательства своему ответу, прежде чем писать что-нибудь дальше.

Исторический анализ с успехом просвещает нас относительно сходства нашего мира двадцать первого века с его фрагментированной властью, смещающимися идентичностями и соперничающими идеологиями с до-международными эпохами, такими, как, например, эллинистическая эпоха. Также он напоминает нам о живучести многих исторических политических форм, идей и «легитимностей», которые сегодня составляют то, что мы называем «живым музеем». Иногда же прошлое кажется почти назойливым «призраком» или берёт свой «реванш» в настоящем. Различные экспонаты из этого музея выходят из своих запасников в разное и часто весьма неудобное время. Розенау также признаёт исторические прецеденты негосударственной власти, такие как семья Медичи или Ганзейский союз; болезней, подобных бубонной чуме; и информационного влияния печатной прессы, радио и телефона. Но для него - и кто может не согласиться? - «существуют... главные измерения современной эры, которые и ведут при сравнении с более ранними периодами к различиям в роде, а не только в степени»[13]. Таким образом, возможно, наиболее правильным будет предположить, что он делает акцент на трансформационных изменениях, в то время как мы - как на последовательности, так и на изменениях, которые могут зафиксировать и объяснить современную комплексную реальность, лишь будучи рассмотрены вместе. В итоге Розенау рисует нам картину мира, в котором история ускоряет своё развитие, мира, характеризующегося разветвлённой глобальной структурой, увеличением числа акторов, технологической революцией, глобализацией механизмов экономического обмена, наличием проблем товарной взаимозависимости/коллективности, ослаблением государственной власти, субгруппизмом, индивидами, всё более искусными в определённых видах деятельности, и увеличивающимся дефицитом доходов, который имеет место как внутри государств, так и вне их, в международном масштабе, затрагивая и тех, кто получает определённую выгоду от глобализации, и тех, кто этой выгоды не получает (или получает её в гораздо меньшей степени)[14]. Эта картина, в основе своей, кажется нам достаточно правильным описанием. Тем не менее, несмотря на все трансформационные изменения, имеют место не только значимые исторические прецеденты, но и, что более важно, прямое наследие прошлого. Современный мир переживает и «реванш истории», и «столкновение с будущим». Совпадение во времени этих двух процессов, мы уверены, помогает объяснить «многочисленные противоречия», которые выделяет Розенау в структуре того, что он определяет как «новое и обширное политическое пространство» глобальной политики, которое и есть «грань между внутренней и внешней политикой». Это мир, где по-прежнему есть государства, некоторые из которых по-прежнему влиятельны, но для которых значение суверенитета неуклонно падает, несмотря на противоположные заявления лидеров. Границы стали похожи на решето, и территория, хотя и способная всё ещё рождать пассионарные стремления, всё менее принимается во внимание. «Географический ландшафт даёт возможность для существования этнического, информационного, ментального, технологического и финансового ландшафта...»[15]

В условиях этой замысловатой и сбивающей с толку комплексной реальности центральной аналитической проблемой, как выражается Розенау, является то, «как мы определяем мир, в котором грань между внутренней и внешней политикой постоянно смещается, расширяясь и сужаясь, притом, что он подвергается эрозии в одних, достаточно многочисленных его аспектах, и упрочению в том, что касается других? Как мы переопределяем политическое пространство, чтобы оно учитывало проблемы идентичности и духовной ориентации (например, религиозной, этнической или профессиональной) с тем же успехом, что и территорию?.. При каких обстоятельствах власть, распространяющаяся вдоль грани между внутренней и внешней политикой, приобретается одинаковым образом мыслящими государствами, глобальными режимами, транснациональными организациями, субнациональными институтами или коалициями различных типов этих субъектов?»[16]     

Теория постинтернационализма подчёркивает фундаментальность изменений в глобальной политике, хотя и весьма сильно ослабленных историческим наследием. Наша теория сознательно и резко порывает со статичными моделями[17]. Изменения в постинтернациональную эпоху являются результатом одновременных процессов соединения и расщепления власти. Первый из них отражает рост сетей связи, которые объединяют поведение людей, «удалённых» друг от друга, и влияют на него. Удалённость, конечно же, является функцией физических расстояний, технологии и, не в последнюю очередь, образа мыслей, хотя, не в пример прошлому, география имеет гораздо меньшее влияние на психологическую отдалённость или близость. Древние империи не были способны осуществлять из удалённого центра скрупулёзное управление, вмешиваясь в каждую мелочь, ввиду ограничений транспортных и коммуникационных технологий, да и современные сети связи немыслимы в отсутствие многих гораздо более продвинутых технологий. Второй тенденцией является раздробление существующих политических единиц на самоопределяющиеся островки, в которых власть локализуется и часто специализируется, что является препятствием в попытках достижения желаемых коллективных результатов.

Таким образом, некоторые объединения разваливаются на куски, в то время как другие соединяются вместе. «Кажущиеся противоречия между силами, рассеивающими людей, товары и идеи по миру, и силами, ограничивающими совокупность индивидов, товаров и идей определёнными узкими или более жёсткими географическими рамками»[18] - это двигатели изменений в модели постинтернационализма или в том, что Розенау описывает как «фрагментация». «Центральным аргументом» одной из его самых последних работ является тот, что «наилучший путь понимания международной деятельности ныне  требует рассмотрения её как бесконечной цепи «отдалённых близостей», в которой силы, приводящие к большей глобализации, и силы, вызывающие всё большую локализацию, саморазворачиваются в диалоге друг с другом»[19].

Нормативные последствия этих процессов остаются весьма неясными. Политическая, экономическая и культурная интеграция предполагают преимущества масштаба, но для раздробленных и менее конкурентоспособных частей мировой системы они могут означать, например, более низкий жизненный уровень. Дезинтеграция и рассредоточение власти, наоборот, сохраняют локальные культуры и предполагают, по крайней мере, психологическое удовлетворение более малых политических единиц, хотя дезинтеграция может быть также результатом маргинализации и этнических столкновений в таких, к несчастью, всеми забытых конфликтных регионах как Косово или Восточный Тимор. Два процесса изменений связаны. Централизация порождает необходимость признания и уважения социальной, культурной и политической гетерогенности и потворствует попыткам децентрализации власти. Децентрализация порождает требования масштабной экономики, более высокой функциональной способности и эффективности, которые могут быть реализованы только с использованием более широких властных полномочий.

Полития, глобальная управляемость, идентичность и лояльность. Теория постинтернационализма видит мир населённым бесчисленным количеством субъектов множества различных типов, каждый из которых имеет собственную идентичность, которые различным образом участвуют в разрешении бесчисленного количества проблем, и - что мы и должны объяснить - осуществляют эффективную власть в определённых рамках и определённом контексте.

Хотя Розенау и дистанцируется (весьма сильно) от государство-центричных определений, в одном аспекте, как нам кажется, этого совершенно недостаточно. Его модель глобальной политики содержит «два взаимодействующих между собой мира... : многоцентричный мир разнообразных и относительно равных субъектов и государство-центричный мир, в котором национальные субъекты всё ещё преобладают»[20]. Конечно, существует межгосударственное взаимодействие, хотя становится всё меньше и меньше значимых ситуаций межгосударственного взаимодействия, которые не были бы опосредованы или не испытывали бы влияние других, зачастую негосударственных, общественных организмов. Это не просто случай «политики низкого уровня», как считали ранее[21], где громадные транснациональные корпорации и банки, например, становятся двигателями модернизации и экономического неравенства. Всё в большей и большей степени это случай «политики высокого уровня». Таким образом, «Хезболла» стала точкой опоры для Израиля, Ливана, Ирана и Соединённых Штатов в региональной борьбе за власть, а Африканский Рог стал ареной столкновений народных армий, военных генералов и религиозных активистов. Это не-государственный реализм в полном смысле этого слова.

Так же, как в прошлом государства «поглощали» субнациональные и транснациональные образования, начиная от наций в этническом смысле этого слова до религий, чтобы укрепить свою легитимность и стабильность, государства сегодня «поглощаются» племенными армиями и религиозными группами - почти так же, как, по мысли Маркса, буржуазные государства «поглощаются» капиталистами. Страны, такие как Афганистан, Пакистан и Сомали - это не более чем обманчивые пятна на устаревшей карте. Иракское государство существует только в близоруких глазах Дональда Рамсфельда, ливанское же государство должно быть (вос)создано как буквально, так и фигурально.

Ускоряющиеся в своих темпах изменения производятся всё более увеличивающимся комплексным универсумом субъектов глобальной/локальной политики. Мы называем эти субъекты политиями, тогда как Розенау предпочитает термин «сферы компетенции» или «СК» ("SOAs")[22]. Политии - это коллективные объединения (и территориальные, и не-территориальные), обладающие значительной степенью идентичности и институционализации, определённым уровнем иерархии своей организации и способностью мобилизовывать отдельных индивидов и группы для достижения определённых политических целей (или следования определённым ценностям). Некоторые организации соответствуют данным критериям более точно, чем другие. В частности, большинство государств, международные институты, ТНК, крупные НПО (неправительственные организации) и криминальные и террористические организации - это политии. В отличие от них большинство рынков политиями не являются, потому что они лишены необходимой идентичности, институционализации и иерархии. Подобно пространству глобальных проблем, рынки сами по себе не являются субъектами, однако отражают некоторые фоновые факторы развития, такие, как поведение многих политий, как правило, включающих корпорации, банки и финансовые фонды, и повседневную деятельность многих индивидов. Политии сосуществует друг с другом, взаимодействуют, соперничают и конфликтуют. Их сферы компетенции зачастую пересекаются, наслоены и «вмонтированы»[23] одна в другую; таким образом, политии делят между собой некоторые части одного и того же «политического пространства» - территорию, пространства проблем, идентичностей, рынков и/или киберпространство. Все политии являются «становящимися» сущностями, в том смысле, что политическая эволюция неизменна, хотя они развиваются в разной степени и далеко не всегда линейно. Старейшие государства Европы, такие, как Германия, Италия и Бельгия даже всё ещё пытаются сформировать вполне прочную национальную идентичность. Ясно, что гораздо более безнадёжная ситуация в таких государствах как Ирак. Сюда же можно отнести и сложную мозаику государств и традиционных наций в Европейском Союзе. В постинтернациональном мире суверенные территориальные границы всё более нечётки и, как правило, игнорируются всеми основными потоками глобализации. Для Стефана Краснера эта эрозия «взаимозависимого суверенитета» не влечёт за собой ослабление трёх других аспектов суверенитета, которые он выделяет[24]. Тем не менее, взаимосвязь всех этих аспектов ставит данное утверждение под сомнение; например, трудно представить себе, как может быть ослаблен «взаимозависимый суверенитет» без ограничения «вестфальского суверенитета» и наоборот. Процветание национальных экономик является как результатом развития глобальной экономики (исключительно или в значительной степени), так и результатом деятельности центральных банков этих стран. При всех попытках критики содержимого Интернета всё больше и больше людей по всему миру каждый день получают доступ к потокам информации и используют электронную почту и мобильный телефон для общения сквозь огромные расстояния. Кино, телевидение и популярная музыка стали объектами предпринимательства как в глобальном, так и в региональном масштабе. Непростые погодные условия, осложнённые глобальным потеплением, затрагивают людей независимо от страны. Болезни, такие, как атипичная пневмония или птичий грипп представляют собой угрозы глобальной пандемии и толкают к трансграничному научному сотрудничеству. Несмотря на последнее ужесточение пограничного контроля, отчасти ввиду осознанной террористической угрозы, потоки людей быстро возобновляют своё движение и создают серьёзные проблемы органичного слияния с национальными культурами. Группы «доморощенных» мусульман в Британии смотрят исламское телевидение и отвечают на фундаменталистские идеологические призывы в джихаде. И так далее. Теория постинтернационализма признаёт непреходящую важность суверенных государств в международной деятельности, но отвергает их приоритет в анализе, переоценку их влияния и, таким образом, неспособность разглядеть зачастую даже гораздо большее влияние, оказываемое более широким кругом других акторов или политий. Суверенные государства с их специфическим юридическим статусом независимых и суверенных были, как представляется ныне, побочным продуктом определённого времени и места - раннего Нового времени в Европе[25]. Территориально-государственная модель развилась до той степени, как это имело место, потому, что тогда она обеспечивала определённые меры безопасности, процветание рынков и международной торговли, в достаточной степени надёжную систему права и судопроизводства и лояльность нации, которая помогала со временем сгладить опасные этнические или религиозные расколы. Тем не менее, границы продолжали изменяться, и национальное строительство управленческих институтов и идентичности никоим образом нельзя было назвать неизбежным результатом - собственно, оно продолжается и по сей день. Современная теория международных отношений имеет склонность к тому, чтобы не замечать того факта, что наиболее заметными на протяжении всей человеческой истории политическими единицами, не говоря уже о деревнях и городах, были не государства, но империи. «Многое из того, что мы называем историей, - утверждает Найэлл Фергюсон, - составляется из действий от 50 до 70 империй, управлявших многочисленными народами на обширных пространствах мира»[26]. Даже вестфальский период истории, как минимум, в той же мере касается империй, что и обычных государств. Как только европейские государства стали консолидированы, они развернули кампании по завоеванию обширнейших частей мира. Это и были те самые империи, которые с разной степенью успеха насаждали национально-государственную модель поверх многих более древних политических форм, идентичностей и форм лояльности. Забавно, что триумф «деколонизации» в период после Второй мировой войны имел место на фоне Холодной войны между двумя противостоящими друг другу супердержавами, которые весьма напоминали неформальные империи. Действительно, некоторые исследователи утверждают, что «империя Соединённых Штатов» всё ещё сохраняет своё положение в современной так называемой «однополярной ситуации», начало которой положил крах Советского Союза и его сателлитов в Восточной Европе.

В рамках постинтернационализма каждый тип политии является всего лишь идеальным типом и предполагает наличие множества различных форм на практике. В частности, существует множество вариантов структуры и процессов в городах и империях; это же является несомненной истиной и для суверенных государств. Приблизительно 200 подобных суверенных государств в современном мире весьма сильно различаются по размерам, политическому влиянию, правительственным формам и институтам, степени бюрократической конфликтности, ценностным системам и по степени реальной автономии. Наличие бесчисленного множества других властных организмов и сфер юрисдикции также ограничивает влияние или степень контроля со стороны даже тех государств, которые по стандартам реализма без сомнения должны быть классифицированы как «великие державы». Некоторые государства действительно «слабы», в то время как многие, если не большинство, находятся на разных стадиях «кризиса легитимности»[27]. Многие государства утрачивают способность воспринимать возникающие требования со стороны граждан, особенно в свете тенденций глобализации.

Фрагментация - это постоянное увеличение числа и разнообразия государств и других акторов, с которыми существующие государства должны делить глобальную политическую арену. В дополнение к этому, как указывает Розенау, по мере того, как по всему миру непрерывно обеспечивается доступ к образованию и информации, всё более и более «квалифицированные» индивиды принимают на себя активную политическую роль. В силу своих обширных личных способностей такие люди как Билл Гейтс, Джордж Сорос и Тед Тёрнер действительно всевластны. Гейтс, например, стоит примерно столько же, сколько валовой национальный доход Бангладеша[28]. Как бы то ни было, обычные граждане лучше информированы, их труднее обмануть, они требует большего от своих лидеров, в то время как национальные правительства гораздо менее способны выполнять свои обещания. Это и есть основная причина того, что во многих странах политики почти всех разновидностей стоят чрезвычайно низко в общественном мнении. Очевидно, что государства вряд ли исчезнут как политическая форма, потому что некоторые формы национальной легитимности распространены ещё достаточно глубоко, некоторые государства ещё достаточно эффективны в решении своих традиционных задач; правда, немногие новые задачи, возникшие позже, ныне подвластны национальным государствам. Однако, более того, некоторые другие акторы, не государства (как, например, организованная преступность и терроризм) попросту вызывают отвращение у людей; корпорации и банки вызывают сильное отвращение; другие же акторы даже в ещё меньшей степени хорошо организованы, чтобы достичь того, что необходимо и чего хотят люди и, более того, глобальные рынки. Как предполагает Сассен[29], основным вопросом повестки дня является не то, «выиграют» или «проиграют» государства в общем смысле, но то, какие специфические институты, законы или функции определённых государств «денационализируются» или в значительной мере сдерживаются глобальными процессами. Для большинства государств это довольно длинный и постоянно растущий список. «Сфера юрисдикции» политии - её «радиус действия» в политическом пространстве - составляется из индивидов и групп, которые идентифицируют себя с ней и подчиняются её директивам, как, впрочем, и из определённых ресурсов, которыми она поэтому может обладать. Каждая полития - это определённая «власть», и она «управляет» в своих соответствующих и зачастую пересекающихся с другими политиями границах. Эта «управляемость» существует внутри, вне и поверх юрисдикции суверенных государств; понятие «глобальной управляемости», в свою очередь, отсылает нас к моделям сфер власти этих политий в мире, а не только к формам мирового правительства. Важно понять, что теория постинтернационализма определяет власть и управляемость как эффективное влияние или контроль. Чтобы быть эффективной, власть не нуждается в том, чтобы быть «легитимной», хотя почти каждая полития предлагает определённого рода идеологическое оправдание своего существования и своей роли. Более того, те политии, которые могут достигать лояльности себе без существенного принуждения, по этой причине имеют очевидную тенденцию быть тем более надёжными. Центральным аналитическим вопросом для международных отношений является следующий: «Кто или что оказывает влияние или контролирует все элементы глобальной политики - и почему?» С учётом этого вопроса сходные понятия власти, распределения потенциала, международной структуры, территории и границ в международных отношениях определённо принимают нетрадиционное измерение. Власть - относительное понятие, так что в абстрактном смысле «жёсткие» или «мягкие» властные ресурсы имеют ограниченную значимость. Впрочем, несмотря на потерю строгости в определениях, важно лишь то, какие политии будут пытаться оказывать влияние на данные проблемы при данных условиях. Территориальные границы могут как содействовать, так и препятствовать оказанию влияния, однако проблемные системы повестки дня, как правило, игнорируют эти границы, как происходит и в случае с идентичностью или лояльностью индивидов. Многое, если не большинство из того, что, так или иначе,  происходит или не происходит в мире в ходе процессов осуществления эффективного контроля или влияния - то есть, управляемости - имеет весьма малое отношение, или вообще никакого, к супердержавам, гипердержавам, империям, гегемонии или, по сути, к государству. Нынешняя авантюра администрации Буша на Ближнем Востоке являет собой достаточное свидетельство того, как агрессивная супердержава может превратиться в мышь, которая просто пищит, или, в лучшем случае, в слона в посудной лавке, поскольку достижение многих из основных поставленных администрацией целей сомнительно. Подход постинтернационализма предполагает, что другая, родственная нашим выводам предпосылка традиционной теории международных отношений - то, что мир в основе своей «анархичен» - говорит нам немногим более того, что просто не существует установленной наднациональной власти. Человеческая деятельность по большей части регулируема, то есть, «управляема» на её повседневной основе множеством индивидуальных политий, существующих внутри государств, в межгосударственном пространстве или просто игнорирующих государства. Некоторые из этих политий внутренне дисфункциональны или склонны к насилию и разрушению, однако многие, если не большинство, действуют индивидуально и коллективно мирными, высокоэффективными, системными и зачастую предсказуемыми способами. Новостные программы постоянно отмечают шокирующие поступки, совершённые негосударственными или иногда государственными субъектами политики или матерью природой в случае ураганов и иных природных бедствий, но, как правило, выпускают из виду (потому что они не являются «новостями») широкий круг заурядных человеческих поступков, которые каждодневно совершаются в своём обычном и обнадёживающе неспешном ритме. Это действия людей и политий разных типов, которые и составляют  поток поступков, которые мы должны знать и - какой бы очевидной не была их несправедливость иной раз - приветствовать, так как преобладающей ситуацией в мире всё же является комплексность, а не ещё больший хаос. Как отмечалось ранее, каждая полития имеет свою собственную сферу юрисдикции, и всё более распространённым является такое положение дел, при котором эти сферы пересекаются и власть разделяется. Это и есть «реальный мировой порядок», порядок, в котором  трансформации микро- макро- и микро-макро-параметров, заданных моделью постинтернационализма, приводят как к новым моделям взаимодействия, содержащим потенциал стабильности, так и к турбулентности. Повторимся: беспорядок, серьёзная нестабильность и насилие - это скорее исключения, чем правила, рассматриваем ли мы то, что обычно называется «политикой», рынки, различные рода занятий или местный клуб садоводов. Индивиды и семьи связывают себя с местными религиозными организациями, компании решают инвестировать средства в определённый рынок или более упорно противостоять стандартам окружающей среды, университеты меняют свои учебные планы, беженцы и нелегальные мигранты пересекают границы, профсоюзы вновь организовывают пикеты и блокируют работу предприятий, Международная Организация Здравоохранения начинает новую кампанию по вакцинации, американская Федеральная Резервная Система поднимает налоговые ставки, валютные спекулянты повышают или понижают курс определённой валюты, Британская Ассоциация международных исследований выбирает президента и прочее руководство и так далее. Из этого всего следует, что большая часть того беспорядка, который ныне доминирует в мире, весьма ограниченно может быть отнесена на счёт принципа анархии, принятого между государствами, как такового, как, впрочем, и не связана со способностью негосударственных акторов оспаривать роль государства или действовать либо вне государственного контроля, либо, наоборот, в поле зрения государств.

Распределение и взаимоотношения механизмов идентичности и лояльности - центральные вопросы анализа теории постинтернационализма. Каждый человек обладает множеством идентичностей. Хотя некоторые идентичности могут быть навязаны (как было, например, в случае с женщинами в талибском Афганистане), большинство из них принимаются добровольно, в обмен на определённые психологические и/или материальные выгоды. Лояльность следует отличать от идентичности; она присуща только той власти и ассоциируется только с той идентичностью, которые обеспечивают твёрдую и/или бессознательную ценностную убеждённость. Во многих случаях лояльность и идентичность могут сосуществовать в течение длительного периода времени без серьёзных конфликтов, однако периодически внешняя среда порождает скрытые проблемы, заставляющие индивидов делать непростой выбор: какую идентичность/лояльность следует сохранить, а от какой отказаться? Победит ли пол религию в отношении вопросов полового здоровья или планирования семьи? Победит ли исламизм арабизм на улицах Каира?[30] Победит ли религия гражданство среди британских мусульман?[31] Территориальные государства концентрируются только на одном аспекте человеческой идентичности и лояльности, и зачастую не на самом важном. Если применить контекстуальный анализ, мы можем сказать, что государства, как правило, приобретают или теряют тот или иной уровень привязанности граждан в зависимости от степени, с которой они преследуют те или иные осознанные интересы - как индивида, так и неких коллективов, таких, как семья, этническая группа или религия, которой индивиды обычно привержены сильнее, чем национальному государству. Идентичности/лояльности, «вложенные» в более крупные идентичности/лояльности, как и политии, «вложенные» в более крупные образования - это части того, что мы называем живым мировым музеем; активизируются они теми проблемами, которые затрагивают специфические группы идентичности. Когда одна полития инкорпорирует в себя другую, идентичность и лояльность, присущие второй, весьма редко полностью уничтожаются; даже когда так происходит, в итоге их легко можно воскресить или восстановить. Распространение племенных, этнических, религиозных и расовых идентичностей в период после окончания Холодной войны - весьма яркое свидетельство возрождения или воссоздания старой памяти и лояльности. Важнее, однако, то, что многие новые политии постоянно создают условия и прилагают усилия для того, чтобы укрепить свою идентичность и сформировать лояльность у своих сторонников. По мере того, как правительства выказывают всё большую и большую свою неспособность воспринимать желания граждан, степень их легитимности падает и отчуждение от них возрастает. Утрата традиционными институтами лояльности индивидов производит то, что Сьюзан Стрэндж назвала «проблемой Пиноккио». Однажды Пиноккио стал «живым мальчиком», у него больше не было его кукольных верёвочек, которые руководили бы им, и, следовательно, власти, которая направляла бы его поведение. В мире децентрализованной власти и в отсутствие глобальной управляемости «мы тоже имеет проблему Пиноккио. Где заключена преданность, лояльность, идентичность? Не везде, явно не в одном и том же месте. Иногда в правительстве какого-нибудь государства. Но чаще - в других случаях, в случае фирмы или социального движения, действующего вне территориальных границ». Национальная лояльность больше не является доминирующей, и, согласно Стрэндж, в отсутствие таких «абсолютов» «каждый из нас разделяет участь Пиноккио; нашим единственным руководителем остаётся только наша совесть»[32]. Впрочем, несмотря на «проблему Пиноккио», также важно признать, что идентичность и лояльность не являются полностью продуктами индивидуального волевого акта. Свою роль играют определённое давление со стороны социума и социализация, политическая культура, привычные связи, обязывающие к чему-либо, определённое число политий и других менее взаимосвязанных «причин», которые активно стимулируют нашу поддержку и преданность, влиятельные внешние тенденции развития и индивидуальные обстоятельства, которые оказывают на нас давление и ограничивают наш личный набор альтернатив.

Общее и отличное с другими теоретическими подходами                         

Реализм и неореализм. Вопрос, который ставит теория постинтернационализма - «Кто или что оказывает влияние или контролирует все элементы глобальной политики - и почему?» - общий для нашей теории и для реализма и неореализма в смысле рассмотрения вопросов определения ресурсов и направлений развёртывания механизмов власти, которые мы наблюдаем. Тем не менее, ответы на этот вопрос, предлагаемые сторонниками теории постинтернационализма, весьма отличаются от ответов, предлагаемых реалистами и неореалистами. Теория постинтернационализма избегает исходной посылки реализма, что государство - это самый важный или, более того, единственный значимый актор на глобальной арене. Важность государств остаётся неизменной, большинство государств не демонстрирует никаких непосредственных признаков исчезновения, многие в определённой степени адаптировались к изменяющимся условиям. Но государство и его бюрократия - это только некоторые из множества влиятельных политий, побуждаемых к деятельности постоянно меняющимся переплетением интересов и устремлений[33]. Похожие различия между «общественным» и «частным» начинают нивелироваться, когда мы понимаем, что государства могут быть поглощены частными интересами, и что такие частные акторы политики, как «Хезболла» в Ливане и «Хамас» в Газе и на Западном Берегу также представляют собой функцию реализации общественных интересов и, по сути, оказывают влияние на представления об общественной выгоде[34]. К тому же сами государства очень редко «действуют» единообразно (если вообще они так действуют). Процесс принятие решений в государстве может быть понят наилучшим образом тогда, когда мы вскрываем все противоречия этого процесса. Почти во всех случаях «государственная» политика может и должна быть возведена к своим источникам, среди которых соперничество бюрократов, субъективная воля отдельных личностей, манёвры законодателей, влияние групп интересов (всё чаще - транснациональных) и объединения с определёнными негосударственными организациями. Для сторонников теории постинтернационализма - в отличие от классических реалистов и так же, как признают неоклассические реалисты, например, Дженнифер Стерлинг-Фолкер[35] - «национальные интересы» в первую очередь представляют собой субъективную конструкцию. Существует очень мало «побуждений», исходящих от внешней среды, в которой действуют те, кто принимает решения, и заинтересованная общественность. «Выживание государства» только в очень редких случаях ставится на карту, и поэтому в остальных случаях чётко определённые требования «национальной безопасности» и эффективной внешней политики становятся предметом горячих споров. Известный афоризм Моргентау, что государства преследуют свои национальные интересы, определённые в терминах власти, серьёзно вводит в заблуждение. Власть редко является целью сама по себе, но часто - средством для достижения других целей, и в любом случае, как мы отмечали, она всегда контекстуальна - относительно других акторов, специфических проблем, которые рассматриваются, и преобладающих обстоятельств. Будучи супердержавой или мнимой империей, Соединённые Штаты, несмотря на это, неспособны достичь даже своих наиболее приоритетных целей. Неоконсерваторы в нынешней администрации Буша, несомненно, не смогли укрепить американскую власть, увязнув в Ираке в болоте; так же не нужен им и совет Моргентау проявить «благоразумие», пустив для начала пробный камень своей политики. Краснер[36] прав, утверждая, что «суверенитет» на практике всегда скорее изменчив, чем абсолютен, хотя мы не принимаем его позицию, что, как раз в силу этого, проблемы, с которыми государства сталкиваются в современную эпоху, не новы. Государственный «суверенитет» лучше всего рассматривать как стремление, легальный статус и требование права осуществлять власть; правда, нет гарантий, что попытки её осуществления будут успешны или будут рассматриваться как легитимные. Более того, гражданские конфликты, терроризм и преступная деятельность должны рассеять веберовский миф, что только государства имеют монополию на легитимное использование насилия[37]. Не всё государственное насилие может считаться легитимным, и также ясно, что некоторые негосударственные субъекты политики и их последователи уверены, что и им выгодно убивать и принуждать.

Постинтернационализм отвергает постулат классического реализма о том, что государство - главный двигатель формирования идентичности и преданности у своих граждан. Ключевыми идентичностями и лояльностями в человеческой жизни являются идентичности по отношению к самому себе и своей семье/клану, племени или по отношению к любимому человеку, религии, профессии, группе по интересам, этнической принадлежности (в некоторых обществах), даже спортивной команде и так далее - короче говоря, иным системам отношений и политиям, не по отношению к государству.  Современное государство возникло отчасти через принуждение, но в первую очередь потому, что граждане связали право обладания теми вещами, которые главным образом находились у них в распоряжении, с поддержкой и лояльностью по отношению к государству. Когда эта связь ослабла, последовали кризисы государственной власти. Сегодня государственная система также находится в кризисе власти; по мере его развития политики считают его всё более тяжёлым, чтобы пытаться выполнить свои обещания - почти так же, как и более ранние трансформации в мире сопровождались кризисами власти доминирующих политических систем, таких, как католическая церковь во время Реформации или Римская империя в период своего соперничества с христианством и «варварскими» племенными политическими системами.

Теория постинтернационализма рассматривает и рост числа международных и религиозных институтов, и медленное, но верное развитие международного права, и естественные результаты попыток некоторых государств достичь, через коллективную деятельность в различных её проявлениях, того, чего ввиду своих территориальных ограничений в одиночку государства достичь не могут. Также постинтернационалисты отвергают классическую реалистическую максиму, что определённые международные нормы должны привносить рациональность в международные отношения[38]. Хотя разные международные нормы могут вступать в конфликт друг с другом или же приводить к уже ожидаемым результатам, необходимость в них не отпадает, нормативные импульсы пропитывают всё человеческое, как индивидуальное, так и коллективное, поведение, включая теорию международных отношений. Они являются основой идеологии; они провоцируют напряжённость; и, фактически, большая часть акторов политики рассматривает их как основные источники легитимности. По сути, даже реалистов можно считать проповедниками своей собственной версии того, что «должно» быть. Национальные правительства используют фразы о «национальных интересах», как правило, для того, чтобы мутить воду, не более, но всё, что говорят или делают лидеры, с неизбежностью имеет нормативный подтекст и последствия. Неудивительно, что постинтернационалисты имеют более широкий взгляд на структуру международной системы, чем неореалисты. Образцовый неореалист, Кеннет Уолтц, почти исключительно концентрируется только на распределении потенциала среди государств и итоговой полярности, что представляет собой разительный контраст с проблемно-ориентированным и контекстуальным миром, который описали выше мы. В постинтернациональном мире несчётные политии разных типов, как и бесчисленное множество индивидов, взаимодействуют друг с другом по поводу определённых проблем, которые, как правило, пересекают или игнорируют государственные границы. Экстраполируя метафору г-жи Стрэндж относительно Пиноккио дальше, мы получаем аналогию с представлениями в кукольном театре. Всякий раз, когда верёвочки, каждой из которых соответствует своя роль, определённая для того или иного спектакля, начинают дёргать, куклы, чьи верёвочки соответствуют данным ролям, начинают «действовать», тогда как все другие остаются неподвижны. Таким образом, одним из способов понимания структуры глобальной политики в теории постинтернационализма является понятие многочисленных проблемно-ориентированных систем. Они носят такие названия, как «иранская ядерная программа», «защита прав жертв геноцида в Камбодже», «поголовье рыбы в Оутер Бэнкс», «птичий грипп», «торговля людьми», «экономический крах в Аргентине», «сельскохозяйственные субсидии», «интеллектуальное пиратство фильмов и музыки» и так деле и тому подобное. Сами вопросы повестки дня могут быть достаточно разрозненны, но политии, задействованные в их решении, зачастую пересекаются или являются частями друг друга. Ядерные претензии Ирана - это часть более широкой проблемной области, связанной с нераспространением ядерного оружия вообще, Камбоджа - часть более крупной картины геноцида и военных преступлений и так далее.

Кроме того, в неореалистском универсуме рассмотрения международной политики можно обнаружить опасное отсутствие структурных импликаций распределения в мире таких субъективных факторов, как ожидания и аффекты. То есть, с точки зрения постинтернационализма, наиболее важным является нанесение на карту мира схем распределения идентичностей и лояльностей и/или, по Розенау, ориентаций индивидов на различные «глобальные миры», что является главной темой его книги «Отдалённая близость». Он старается подчеркнуть, что эти ориентации - весьма похожие на наш пример с куклами, можем мы добавить - могут даже изменить самоидентификации индивидов с различными проблемными пространствами. Короче говоря, проблемы возникают, чтобы генерировать различные установки и различное поведение, как раз по мере того, как они увеличивают или уменьшают значимость той или иной лояльности и идентичности.

Среди работ различных реалистов нам более всего импонируют исследования структурных реалистов Барри Бузана, Чарльза Джонса и Ричарда Литтла[39] относительно «глубокой структуры» международной системы, которые, как нам видится, имеют определённый потенциал для исследования мира политий[40]. Тем не менее, мы не согласны с позицией Бузана и Литтла, что каждая историческая эпоха производит доминирующий тип политии, и что доминирующим типом в современную эру является государство[41]. Значительная часть человеческой деятельности происходит вне государства, и доля государств в ней всё уменьшается на протяжении последних десятилетий. «Доминирование» или «гегемония» зависят от конкретной проблемной области.

Также мы можем рассмотреть структуру глобальной политики в терминах разностного участия тех или иных элементов политики в преобладающих механизмах развития, включая и глобализационные тенденции. Томас Фридман, несомненно, прав, говоря, что для некоторых бизнес элит и компаний мир определённо представляет собой не более чем «плоскость»[42]. Для Ричарда Флориды - рассматривающего такие вещи, как концентрация населения, энергетическое потребление, патенты и авторские права - мир «усеян шипами»[43]. Сассен[44] и другие рассматривают мир до некоторой степени одинаково как «панораму глобальных городов» - «разбросанных территориальностей»[45], чьи связи в значительной степени придают динамизма глобализации и сами трансформируются ею. Последним, но не менее важным взглядом на международную структуру является представление о распределении позиций победителей и проигравших в зависимости от доминирующих механизмов развития. Это нормативная сторона рассмотрения международной структуры. Марксисты традиционно были заняты вопросами равенства и справедливости, как и многие сегодняшние постпозитивисты, и ныне они обеспокоены тем, чтобы эти проблемы не были забыты, несмотря на полный крах марксизма как политического проекта. Несомненно, в современном глобализирующемся мире существуют и «богатые», и «бедные», и множество тех, кто относит себя к «среднему классу», независимо от того, рассматриваем ли мы политические права человека или экономическое благосостояние. Ясно, что существуют также и тесные связи между этими типами структуры и соответствующими идентичностями и лояльностями.       

Либеральный институционализм, международное сообщество («Английская школа»), конструктивизм, критическая теория и постмодернизм. В последние десятилетия широкое распространение получили международные институты, которые начинают играть всё более важную роль в глобальной политике и становятся всё более похожими по отношению друг к другу политиями. К сожалению, за эти годы значительная часть научного сообщества стремилась побороть растущее влияние международных институтов и права, руководствуясь сильным государство-центричным предубеждением реалистского толка. Это справедливо для ранних работ теоретика либерального институционализма Роберта Кохэна[46], Хэдли Булла[47], представителя Английской школы, и самых последних конструктивистских аналитических построений, предлагаемых Александром Вендтом[48]. Фраза Вендта, что «анархия - это то, что государства делают из неё»[49] - как раз то, что мы имеем в виду. Тем не менее, все вышеупомянутые исследователи разными путями пытались подчеркнуть весьма полезное замечание, что государства, являющиеся членами «международного сообщества», могут удовлетворить свои интересы с тем же или большим успехом путём международного сотрудничества, нежели чем путём конфликта. Ранние подходы к объяснению этого факта, с одной стороны, уделяли слишком мало внимания повышающемуся уровню взаимозависимости, который делал тем более вероятной ситуацию, когда государства решат, что институты и правила почти необходимы; с другой стороны, они не учитывали важного факта автономии, достигнутой некоторыми институтами после своего создания. Поздние работы Кохэна, например, описывают «плотные сети взаимозависимости», затрагивающие как государства, так и других акторов, а также тот факт, что институты «имеют значение» сами по себе[50]. Равным образом и конструктивисты, особенно Фридрих Кратохвил[51], Николас Онуф[52] и Джон Рагги[53] также систематически исследовали причины повышения важности международного права, конструктивных принципов и менее формальных правил в международной деятельности. Последние работы Майкла Барнетта и Марты Финнемор[54], характеризующие международные организации - МО (IOs) - как, по сути своей, бюрократии, которые осуществляют «рационально-легальную» власть «в своей сфере деятельности», значительно обогатили наше понимание МО. Барнетт и Финнемор отмечают, что конституции и мандаты МО часто требуют достаточно широких интерпретаций, и что проводимые в жизнь инициативы по решению проблем, по сути, зачастую являются как раз тем, чего государства ожидают от деятельности МО. Несомненно, МО всё же должны быть осторожны в своей деятельности, взаимодействуя с особенно влиятельными государствами, однако многие МО ныне имеют гораздо больше пространства для инициатив, чем они обычно получали в своё распоряжение. Действительно, МО имеют свои собственные источники власти, проистекающие от их репутации как организаций, служащих благородным целям, и также от эффективности их деятельности - в техническом смысле. Фактически, утверждают Барнетт и Финнемор, МО имеют определённые распознаваемые «патологии», вытекающие из их бюрократической природы и препятствующие их конечной деятельности.

Подобные попытки воздать должное МО заслуживают несомненного одобрения, но не следует игнорировать и того, что должен быть освещён гораздо более широкий круг политий на глобальной арене. В этой связи вдобавок к вышесказанному небезынтересно вернуться к рассуждениям Булла о возможном возникновении в глобальной системе, при определённых обстоятельствах, «нового средневековья». Эта идея по-прежнему остаётся в высшей степени провокационной, потому что все те тенденции развития, которые он определил три десятилетия назад как предвещающие «новое средневековье»[55], очевидны и сегодня. Булл, несомненно, был на правильном пути, однако всегда с его характеристикой были связаны две трудности. Во-первых, понятие «нового средневековья» имеет неуместный европоцентричный подтекст, ввиду того, что «Средние века» слишком часто рассматривались лишь как прелюдия к установлению европейской системы национальных государств. Во-вторых, понятие «нового средневековья» слишком ограничено во временных рамках, тогда как та разновидность механизмов рассредоточенной власти, которая, как говорит Булл, грозит нам в будущем, на самом деле является отличительной чертой на протяжении почти всей мировой истории. Правда, хоть это, возможно, и не касается Средних веков, но вестфальский период в Европе представляет собой исключение из вышеописанных правил - как кажется, притом, что сквозь призму постинтернационализма и в вестфальский период обнаруживается множество случаев рассредоточения власти.

Постинтернационалисты соглашаются с конструктивистами и постмодернистами, что глобальная политика имеет «социально сконструированные» измерения, включая вопросы важности идентичности как механизма обеспечения интересов и обуславливания человеческого поведения. Весьма интересно и примечательно, что Розенау ныне именует себя (возможно, иронически) «до-постмодернистом»[56], отчасти потому, что он достаточно хорошо осведомлён о своих личных предпосылках и мотивациях в те годы, когда формировался его теоретический подход; отчасти потому, что некоторые его работы последних лет весьма эффективно деконструировали другие, более теоретически скудные теории и понятия. Мы также взяли на себя эту миссию. Теория постинтернационализма в некотором отношении совпадает с установками сторонников критической теории и постмодернистов - относительно вопросов иллюзорности понятий и языка в целом и относительно вопросов по сути своей нормативной природы всего знания. Тем не менее, постинтернационализм эпистемологически расходится с радикальными релятивистами среди постмодернистов и некоторыми сторонниками критической теории, так как они всё ещё рассматривают теоретический поиск как в основе своей эмпирическое предприятие. Мы настаиваем - и здесь мы согласны с Вендтом и большинством конструктивистов - что существует объективная «реальность» «вне нас», которую, однако, достаточно трудно анализировать объективно, ввиду неадекватной информации и «очков перед нашими глазами», которые мы все надеваем. Субъективная сторона политической жизни - идеи, нормы, идентичности, даже язык - также составляет предмет эмпирического изучения и, хотя её и гораздо труднее анализировать, чем объективную сторону, она тоже находится «вне нас». Это, однако, не означает, что мы - в отличие от Розенау - придерживаемся непоколебимой веры в конечный триумф «научного» анализа[57]. Более удобно мы чувствуем себя в компании «мягких» социальных теоретиков и гуманитариев, чем жёстких «научников» (к которым Розенау сегодня себя не относит) и сторонников теории рационального выбора.

Исследовательская программа постинтернационализма[58]

Исследование возникающего постинтернационального мира требует очень большой исторической перспективы. Многие движущие силы и механизмы развития мы сегодня никоим образом не можем назвать беспрецедентными, хотя некоторые другие представляют собой совершенно новое явление. Но которые из ныне наблюдаемых мы можем отнести к той или иной группе? Можно надеяться, что прошлое гораздо «проще» во многих отношениях - так и есть в некоторых случаях; но оно также достаточно сложно в других. Взаимозависимость, пересекающиеся в своих сферах юрисдикции политии и соперничающие друг с другом идентичности - наиболее яркие особенности мировой политики на протяжении всего тысячелетия, включая и три века «вестфальского периода». Перенося эти особенности в другие декорации и эпохи и рассматривая то, как они действовали в прошлом, мы предлагаем весьма плодотворное направление исследований настоящего. Современные авторы ныне предпринимают две подобных попытки. Одна из них концентрируется на до-международных политиях в древнем Средиземноморье, другая - в империях. Сосредоточивая внимание на последовательных трансформациях, характеризовавших до-международную эпоху, включая её конечную эволюцию в систему международных отношений, мы понимаем как основы политических изменений, так и целый ряд политических форм и лояльностей, которые всё ещё релевантны для нашего современного мира. Анализ древних империй помогает понять, что территориальные государства с их официально определёнными границами - это не единственная полития в человеческой            истории, претендовавшая на первенство. Некоторые исследователи предполагают (как нам кажется, с ложных эмпирических позиций), что сейчас продолжает существовать Американская империя. Понятие «империи» сразу же вызывает к жизни и понятие «вложенности», как правило, являющееся характеристикой политий, и следующее критическое замечание, что влияние любой центральной политии строго ограничено. Впрочем, успешные империи получают выгоду от осознания своей ограниченности и зависимости в сферах юрисдикции других политий. То же самое, естественно, справедливо и для государств. Другой аспект исследовательской программы постинтернационализма концентрируется на основах, эволюции, «вложенном» характере и возможной утрате значимости различных видов идентичности и лояльности. Это относительно новый исследовательский горизонт. В какой степени старые идеи - твои собственные и других людей - остаются неизменными или меняются в зависимости от широкомасштабных системных изменений? Ответы на эти вопросы являются ключевыми для понимания разнообразия существующих политических форм и возможных будущих моделей политической ассоциации. Третье многообещающее направление исследований касается вопросов политической повестки дня в мире. Для каждого рассматриваемого вопроса важно знать, каковы основные тенденции в глобальном и локальном его окружении, открывающие пространство и создающие условия для деятельности индивидов и коллективов? Какие из разных типов политий задействованы в решении этих вопросов? Каковы их источники влияния и/или контроля, в какой степени они легитимны и в какой степени они успешны в реализации своего потенциала? Каковы нормативные импликации исследуемых механизмов, включая роль ценностей при рассмотрении этих проблемных вопросов? Какие политические рекомендации и по отношению к каким политиям могут привести к более желательным результатам?

Исследовательская программа, описанная нами, достаточно амбициозна, но, с нашей точки зрения, необходима, если мы желаем постичь наш постинтернациональный мир. Если нас не удовлетворяет контекстно-ограниченный и государство-центричный мир-атопия (то есть место, которого нет - прим. перев.), то у нас в действительности нет иной альтернативы.    



[1] Hedley Bull, The Anarchical Society: A Study of Order in World Politics (New York: Columbia University Press, 1977).

[2] James N. Rosenau, Linkage Politics: Essays on Convergence of National and International Systems (New York: Free Press, 1969).

[3] Richard W. Mansbach, Yale H. Ferguson, and Donald E. Lampert, The Web of World Politics: Nonstate Actors in the Global System (Englewood Cliffs, NJ: Prentice-Hall, 1976).

[4] Yale H. Ferguson and Richard W. Mansbach, Polities: Authority, Identities, and Change (Columbia, SC: University of South Carolina Press, 1996).

[5] Yale H. Ferguson and Richard W. Mansbach, Remapping Global Politics: History's Revenge and Future Shock (Cambridge: Cambridge University Press, 2004).

[6] См. его трилогию: Turbulence in World Politics: A Theory of Change and Continuity (Princeton: Princeton University Press, 1990); Along the Domestic-Foreign Frontier: Exploring Governance in a Turbulent World (Cambridge: Cambridge University Press, 1997); и Distant Proximities: Dynamics Beyond Globalization (Princeton: Princeton University Press, 2003).

[7] Rosenau, Turbulence in World Politics, p.6. См. также: Rosenau, Along the Domestic-Foreign Frontier, p. 38 и James N. Rosenau, "Beyond Postinternationalism" в книге Heidi H. Hobbs, ed., Pondering Postinternationalism (Albany, NY: State University of New York Press, 2000), pp. 219-237.  

[8] Розенау вновь останавливается на процессах фрагментации в Distant Proximities, pp. 11-16.

[9] Ferguson and Mansbach, Polities, pp. 51-57, 383.

[10] См.: K. J. Holsti, "The Problem of Change in International Relations Theory" в книге Yale H. Ferguson and R. J. Barry Jones, Political Space: Frontiers of Change and Governance in a Globalizing World (Albany: State University of New York Press, 2002), pp. 3-43. 

[11] James N. Rosenau, "NGOs and Fragmented Authority in Globalizing Space" в книге Ferguson and Jones, Political Space, pp. 261-279.

[12] Saskia Saseen, Territory, Authority, Rights: From Medieval to Global Assemblages (Princeton: Princeton University Press, 2006), p. 404.

[13] Rosenau, Along the Domestic-Foreign Frontier, pp. 22-23.

[14] Ibid, pp. 56-77.

[15] Ibid., p. 4.

[16] Ibid., p. 5.

[17] Например, Robert Gilpin, War and Change in World Politics (Cambridge, UK: Cambridge University Press, 1981), p. 7.

[18] James N. Rosenau, "Multilateral Governance and the Nation-State System: A Post-Cold War Assessment." Paper for the first meeting of a Study Group of the Inter-American Dialogue in Washington, DC, 1995, p. 3.

[19] Rosenau, Distant Proximities, p.4.

[20] Rosenau, Turbulence, pp. 97-98.

[21]См., например: Robert O. Keohane and Joseph S. Nye, Power and Interdependence, 3rd ed. (New York: Longman, 2001).

[22] Как считает Розенау, «СК может быть проблемно-ориентированной организацией, профессиональным сообществом, научным сообществом, соседством, сетью одинаково мыслящих людей, квалификационной комиссией, корпорацией, совокупностью бизнесменов, подчиняющихся определённым кодексам поведения..., социальным движением, местным или региональным правительством, диаспорой, региональной ассоциацией, открытой конфедерацией НПО, транснациональной группой активистов, выступающих в защиту определённого проекта, военизированной силой, агентством по анализу кредитоспособности, стратегическим партнёрством, транснациональной сетью, террористической организацией и так далее по отношению ко всем разнообразным коллективам, ставшим источниками управленческой власти во всё более комплексном многоцентричном мире». Distant Proximities, p. 295.

[23] Ferguson and Mansbach, Polities, pp. 48-49.

[24] Stephen D. Krasner, Sovereignty: Organized Hypocrisy (Princeton: Princeton University Press, 1999), p. 4.

[25] См., например: Hendrik Spruyt, The Sovereign State and Its Competitors (Princeton: Princeton University Press, 1994).

[26] Niall Ferguson, "Empires with Expiration Dates," Foreign Policy 156 (September/October 2006), p. 46.

[27] См., например: Susan J. Pharr and Robert D. Putnam, eds., Disaffected Democracies: What's Troubling the Trilateral Countries (Princeton: Princeton University Press, 2000).

[28] Forbes, http://forbes.com/lists/results.jhtml?passListId.

[29] См.: Sassen, Territory, Authority, Rights.

[30] See also Stéphanie Giry, “France and Its Muslims,” Foreign Affairs 85:5 (September/October 2006), pp. 87-104.

[31] См.: Christopher Caldwell, "After Londonistan," New York Times Magazine, June 23, 2006, pp. 41-47, 62, 74

[32] Susan Strange, The Retreat of the State: The Diffusion of Power in the World Economy (Cambridge: Cambridge University Press, 1996), pp. 198-199.

[33] Albert O. Hirschman, The Passions and the Interests: Political Arguments for Capitalism before Its Triumph (Princeton: Princeton University Press, 1977).

[34] См.: A. Claire Cutler, Virginia Haufler, and Tony Porter.eds., Private Authority and International Affairs (Albany" State University of New York Press, 1999) и Rodney Bruce Hall and Thomas J. Biersteker, eds., The Emergence of Private Authority in Global Governance (Cambridge: Cambridge University Press, 2002).

[35] См. раздел «Реалистские подходы» в книге Jennifer Sterling-Folker, ed., Making Sense of International Relations Theory (Boulder: Lynne Rienner, 2005).

[36] Krasner, Sovereignty.

[37] Это утверждение всегда было неким подобием мифа, как убедительно это показывает Джанис Е. Томсон в Mercenaries, Pirates, and Sovereigns (Princeton: Princeton University Press, 1994). См. также: Oded Lowenheim, Predators and Parasites: Persistent Agents of Transnational Harm and Great Power Authority (Ann Arbor, MI: University of Michigan Press, 2007).

[38] См.: Hans J. Morgenthau, Scientific Man vs. Power Politics (Chicago: University of Chicago Press, 1946), pp. 175-191.

[39] Barry Buzan, Richard Little, and Charles Jones. The Logic of Anarchy: Neorealism to Structural Realism (New York: Columbia University Press, 1993).

[40] См. также: Robert A. Denemark, Barry K. Friedman, Barry K., George Modelski, eds., World System History: The Science of Long-Term Change (London, Routledge. 2000).

[41] Buzan, Barry and Richard Little, International Systems in World History: Remaking the Study of International Relations (Oxford: Oxford University Press, 2000), pp. 72-72.

[42] Thomas L. Friedman, The World Is Flat: A Brief History of the Twenty-First Century (New York: Farrar, Straus and Giroux, 2005).

[43] Richard Florida, "The World Is Spiky," Atlantic Monthly (October 2005), pp. 48-51.

[44] Saskia Sassen, The Global City, 2nd ed. (Princeton: Princeton University Press, 2001).

[45] Sassen, Territory, Authority, Rights, p. 54.

[46] Robert O. Keohane, After Hegemony: Cooperation and Discord in the World Political Economy (Princeton: Princeton University Press, 1984).

[47] Bull, The Anarchical Society.

[48] Alexander Wendt, Social Theory of International Politics (Cambridge: Cambridge University Press, 1999).

[49] Alexander Wendt, "Anarchy is what States Make of it: The Social Construction of Power Politics," International Organization46:2(Spring, 1992), pp. 391-425.

[50] Robert O. Keohane, Power and Governance in a Partially Globalized World (London: Routledge, 2002).

[51] Friedrich V. Kratochwil, Rules, Norms, and Decisions: On the Conditions of Practical and Legal Reasoning in International Relations and Domestic Affairs (Cambridge, Cambridge University Press, 1989).

[52] Vendulka Kubálková, Nicholas Onuf, and Paul Kowert. International Relations in a Constructed World (Armonk, NY, M. E. Sharpe, 1998).

[53] John Gerard Ruggie, Constructing the World Polity: Essays on International Institutionalization (London: Routledge, 1998).

[54] Michael Barnett and Martha Finnemore, Rules for the World: Internaational Organizations in Global Politics (Ithaca: Cornell University Press, 2004).

[55] Bull, The Anarchical Society, 264-276.  

[56] Rosenau, Distant Proximities, chap. 19.

[57] Yale H. Ferguson and Richard W. Mansbach, The Elusive Quest Continues: Theory and Global Politics (Upper Saddle River, NJ: Pretice-Hall, 2003).

[58] См. также: Yale H. Ferguson and Richard W. Mansbach, "Remapping Political Space: Issue and Non-Issues in Analyzing Global Politics in the Twenty-First Century," in Ferguson and Jones, Political Space, pp. 87-111.

 
Свежие публикации

Top!