Вторник, 21 Ноябрь 2017
ПЕРВЫЙ В РОССИИ САЙТ, ПОСВЯЩЕННЫЙ МИРОВОЙ ПОЛИТИКЕ
 

МИРОВАЯ ПОЛИТИКА: ИСТОРИЯ, ТЕОРИЯ, ПЕРСПЕКТИВЫ


Дискуссионная трибуна
Мировая политика в лицах
Лидерство в мировой политике
Геополитические доктрины
 
Материалы
Библиотека
Сравнительная политология
Теория Мирового Политического Процесса
Работы студентов и аспирантов
 
Поиск по сайту
Авторизация





Забыли пароль?
Статистика
посетителей: 1295111
Роберт О. Кохэн Версия для печати Отправить на e-mail
Среда, 09 Май 2007

Введение: от взаимозависимости и международных институтов к глобализации и управляемости[1]
Роберт О. Кохэн

(2002)

Перевод: Евтушенко С.А. (студент III курса Кафедры мировой и российской политики философского факультета МГУ им. М.В. Ломоносова)  под редакцией к.п.н., ст. преп. Кафедры мировой и российской политики философского факультета МГУ им. М.В. Ломоносова, Чихарева И.А.

Эта книга содержит в себе несколько статей, написанных (некоторые в соавторстве) между 1990 и 2001 годами. Все они с разных сторон рассматривают вопросы взаимозависимости, институтов и управляемости в мировой политике. Они обращаются к широкому кругу различных проблем, но, я уверен, с позиции сходных аналитических предпосылок. То есть, можно говорить о неком общем взгляде на то, как устроен мир, присутствующем в этих эссе, каждое из которых касается своего аспекта этого многостороннего понимания мировой политики.

Целью этого предисловия является, прежде всего, разъяснить понятие того, как устроен мир. Оно может быть выдержано как в индивидуалистическом духе, так и в институциональном, притом, что мы рассматриваем различные мировые институты и как созданные человеческой деятельностью, и как структурирующие эту деятельность. Принципиальным мотором этой деятельности, с данной точки зрения, выступает эгоизм, направляемый разумом, переводящим структурные и институциональные условия в выгоды и возможности, а, значит, и в побуждения. Но мои понятия эгоизма и рациональности достаточно широки. Эгоизм - не просто материальный эгоизм; наоборот, он включает в себя ещё и стремление думать хорошо о самом себе, и воплощение этого стремления. Чей-либо эгоизм неотделим от принципов жизни или индивидуальности этого человека, но тесно с ними связан. Более того, не все поступки с неизбежностью эгоистичны: то, что делали пожарные, бросаясь в горящий Мировой Торговый Центр 11 сентября 2001 года, выказывает скорее приверженность долгу и бесстрашие, чем стремление к выгоде.

Итоговое понятие того, как устроен мир, комплексно, так как стремится учесть как субъективность, так и объективность, как древние стимулы власти, так и институциональное принуждение, как твёрдую веру и мировоззрение, которые не могут быть обоснованы, так и рациональный расчёт. Поэтому это понятие теряет строгость. Ключевым в моём вкладе в этот взгляд на мир было исследование механизмов работы международных институтов в свете взаимозависимости. Однако моё исследование этих институтов и взаимозависимости было проведено в контексте знаний о том, как на них воздействуют другие, более общие факторы. Следовательно, я не предполагаю, что международные институты и взаимозависимость являются наиболее важными аспектами современной мировой политики, что они, так или иначе, являются единственным ключом к истории. На самом же деле они лишь рождают ощущение того, что они - всего-навсего частички в большой мозаике.        

То, что идёт далее - это отчасти интеллектуальная автобиография, отчасти набросок взаимосвязи различных моих взглядов, и, предположительно, в некоторой степени рационалистическое обоснование аргументов, которые ныне видятся мне более тесно взаимосвязанными, чем, быть может, это было изначально[2]. Впрочем, в значительной мере мы придумываем прошлое. Тем не менее, я уверен, что эта реконструкция не будет чистой выдумкой: по крайней мере, она может быть отчасти проверена отсылкой к другим эссе, которые представлены, с минимальными стилистическими или грамматическими изменениями, но без содержательных изменений, в этой книге.

Я начинаю с понятия взаимозависимости, рассмотренного и разработанного Джозефом С. Наем и мной в 1977 году. Затем я рассматриваю то, что я называю «институциональной теорией» и её исследовательской программой, потом обращаюсь к её импликациям в изучении международного права. С этих позиций я подхожу к двум наиболее модным словечкам наших дней - глобализации и управляемости - и пытаюсь показать, рассматривая эти понятия, как я использовал и дополнял аналитические рамки, разработанные ранее в изучении институтов и взаимозависимости. В конце этого введения я ссылаюсь на одну работу, которая иллюстрирует то, как моё понимание мировой политики может быть приложено к современным событиям. Коротко говоря, после 11 сентября я сам себе поставил задачу нахождения последствий этой атаки для теорий мировой политики, в особенности для теорий, с которыми ассоциируются мои собственные работы. Мой ответ не может считаться всеобъемлющим, учитывая реакцию на это событие учёных из других дисциплин, имеющих свои собственные особые взгляды. Но ввиду того, что это эссе освещает как ценность, так и ограниченность моего собственного подхода, оно включено в эту книгу в качестве главы 12.

От взаимозависимости к институциональной теории     

Более тридцати лет назад проницательные эксперты в мировой политической экономии начали обсуждать поразительный рост экономических связей между государствами и растущую роль транснациональных корпораций (Cooper 1968; Vernon 1971). Тем временем литература Евросоюза, возглавляемая Эрнстом Б. Хаасом, сосредоточилась на том, как экономическая взаимозависимость влияет на меры управляемости (Haas 1958). Най и я подхватили эти темы, начав с нашего совместно отредактированного специального выпуска журнала «Международная организация» по вопросу транснациональных отношений (Keohane and Nye 1972), термина, который придумали не мы, но именно мы ввели в литературу по мировой политике.

В то время наиболее модным названием для этих изменений было слово «взаимозависимость». В 70-х Най и я выстроили теорию, объясняющую идею «комплексной взаимозависимости», идеального типа для анализа ситуаций, касающихся  разнообразных транснациональных проблем и контактов, в которых сила не является приемлемым инструментом политики. Взаимозависимость саму по себе мы определили широко, дабы включить и стратегические моменты использования силы, и экономические моменты. В нашем анализе взаимозависимость зачастую асимметрична и в значительно степени затрагивает политические вопросы: действительно, асимметрия при взаимозависимости производит властные ресурсы как в случае государств, так и в случае негосударственных акторов. «Власть и взаимозависимость», впервые опубликованная в 1977 году, разрабатывала эту теорию и прилагала её к пятидесятилетнему историческому промежутку (1920-1970 года) в двух предметных областях (океан и деньги) и двух парах межгосударственных отношений (США-Австралия и США-Канада). В нашем анализе был целый ряд недостатков, которые мы признали десятилетием позже[3], но анализ взаимоотношений между асимметричной взаимозависимостью и властью продолжался, и с пользой, как показывает глава 12.

«Власть и взаимозависимость» содержала исходную теорию институтов, в форме того, что Най и я называли «институционально-организационной моделью смены режимов» (Keohane and Nye 1977, 54-58). Но эта теория не была хорошо разработана. То, что занимало меня в течение семи лет после публикации «Власти и взаимозависимости» - вопрос, почему государства образовывают международные режимы, властно-ориентированные институты, которые ограничивают официальную свободу действий их членов. В книге «После гегемонии: сотрудничество и разногласия в мировой политической экономии» (1984), я представил теорию международных институтов, основанную на рационалистической теории и, в особенности, на экономических теориях фирмы и несовершенных рынков. Я утверждал, что эти институты выполняют важные задачи для государств, делая возможным их сотрудничество. В частности, подобные институты сокращают затраты на выработку, мониторинг и осуществление управленческих решений - транзакционные издержки - предоставляют информацию и облегчают разработку надёжных правил. В данной теории принципиальными гарантами лояльности по отношению к этим правилам являются взаимовлияние (включая как угрозы взаимных силовых акций, так и взаимное сотрудничество) и репутация. Краткий обзор главных аргументов этой теории и дискуссия о её эволюции содержатся ниже в главе 2.

Моя формулировка институциональной теории часто преподносилась как «либеральный институционализм» или «неолиберальный институционализм». Эти названия не привлекают меня, не только потому, что они неуклюжи. Моя теория действительно имеет свои корни в либерализме, как показывают главы 3 и 11. Но коннотации с либерализмом разнообразны и обманчивы. Моя теория не имеет ничего общего с взглядом, что торговля с неизбежностью ведёт к миру; что люди в основе своей добры; или что прогресс человеческой истории неизбежен - то есть, со всеми суждениями, так или иначе ассоциирующимися с либерализмом. Не связана она и с точкой зрения, что свобода должна иметь приоритет над равенством и социальной справедливостью, ещё меньше - с «неолиберализмом» последнего десятилетия, так называемым «Вашингтонским согласием», повлекшим за собой демонтаж механизмов бо́льшего государственного регулирования рынков в развивающихся странах. Мой либерализм более пессимистичен по отношению к человеческой природе и более осторожен относительно причинных связей, протянувшихся от экономики к политике, чем некоторые версии классического либерализма; и я никогда не был сторонником «Вашингтонского согласия» в его сильной неолиберальной форме. С тех пор, как закрепление за моей точкой зрения «либерального ярлыка» порождает подобную необходимость в объяснениях, кажется лучшим оставить их совершенно.

«Институциональный» - более наглядный термин для моей работы, так как он подчёркивает важность институтов и стремится объяснить их. Использование этого термина не означает призыва к интеллектуальной гегемонии. На самом деле существует много других институциональных теорий, часто с совершенно отличными понятиями и выводами, кроме моей собственной (March and Olsen 1995, Chapter 2; March and Olsen 1999; Ruggie 1998; Ruggie 1999). Тем не менее, я рассматриваю свою собственную формулировку как имеющую такие же права на прилагательное «институциональный», как и любые её противники. Когда я предлагаю ниже «институциональную теорию», я предлагаю мою собственную версию институционализма.

Теория в книге «После гегемонии» была скорее не более чем продуктом стилизации: как и во «Власти и взаимозависимости», различия во внутренней политике сознательно не были рассмотрены в целях упрощения. Нельзя сказать, чтобы важность внутренней политики отрицалась: совсем наоборот. Однако теория попросту не включала внутреннюю политику. Несомненно, теоретический пробел, образовавшийся в результате пропуска теории внутренней политики, был достаточно большим, чтобы породить множество диссертаций, рассматривавших этот вопрос. Лидерами в этом деле были некоторые из моих бывших студентов. Они анализировали влияние внутренней политики на мировую политику в контексте комплексного понимания межгосударственной политики и роли, которую играют международные институты и негосударственные акторы[4].

Тот факт, что мои бывшие студенты написали свыше дюжины книг, связывающих внутреннюю политику с международными отношениями, приятен не только лично мне; он иллюстрирует более общую особенность американского высшего образования, которая часто игнорируется. В список ссылок на использованную литературу учёный, как правило, включает только свои собственные работы. Однако проблема, которую признают многие учёные, но не удосуживаются к ней обратиться, состоит, быть может, в непризнании важности работ их собственных студентов, поля их научной деятельности в целом по сравнению с собственным вкладом этих учёных в науку. Ровные тропы, ведущие через открытые двери, без каких-либо препятствий, могут привлекать честолюбивых учёных сильнее, чем идея возведения единого интеллектуального здания, неважно, сколь впечатляющего. Таким образом, на исследованиях вузовских студентов учатся их профессора. Высшее образование - это процесс взаимообмена, а не просто передача знаний.

Теория, развиваемая в «После гегемонии» и других тесно связанных с ней работах (например, Keohane 1986b), в сильной степени испытала влияние моих исследований по вопросам торговли, денежной системы и энергетики - всех вопросов материального эгоизма, в которых сотрудничество играет основную роль. В целом, эти исследовательские рамки с полнейшим успехом включали в себя и вопросы, связанные с окружающей средой (Haas, Keohane and Levy 1993; Keohane and Levy 1996). Возможно, эта совместимость не должна вызывать удивления - ввиду того, что подобные вопросы вызываются к жизни проблемами внешнего облика государств на международной арене и экономической конкуренции. И в том, и в другом круге вопросов важен мониторинг достигнутых соглашений, который в основном осуществляется под эгидой международных институтов, в то время как проведение этих соглашений в жизнь производится действиями государства, уполномоченного этими институтами.

Проблемы окружающей среды имеют и нравственное измерение, в основном не замеченное за экономическими вопросами в «После гегемонии». Твёрдая убеждённость, касающаяся как правых, так и заблуждающихся, играет важную роль в мобилизации общества на борьбу с такими проблемами как истощение озонового слоя, загрязнение мирового океана и глобальное потепление. Подобная твёрдая убеждённость играет ещё более заметную роль в вопросах прав человека. Идеи же причинности, определяющие связь между причиной и следствием, важны в политических дебатах по поводу проблем в обеих областях, как, впрочем, и в других сферах мировой политики.

Заинтригованные ролью ментальных причин и их связью с рационалистическими рамками анализа, Джудит Голдстайн и я в начале 1990-х начали исследовать роль идей в политике (Goldstein and Keohane 1993). Роль идей, конечно, была темой, издавна поднимавшейся целым рядом исследователей международных отношений, включая моего собственного наставника, Стэнли Хоффманна (1987), Хэдли Булла (1978) и Мартина Уайта (1992). Голдстайн и я, тем не менее, были особенно заинтересованы в примирении теорий рационального выбора, которым мы симпатизировали, с нашей точкой зрения, что идеи играют важную роль в мировой политике. Мы провели различия между тремя типами веры: мировоззрением, принципиальной верой и каузальной верой. Мировоззрение может быть проиллюстрировано примером религии, принципиальная вера - примером доктрины прав человека, а каузальная вера - кейнсианскими или монетаристскими теориями в макроэкономике. Все три типа веры оказывают воздействие на политику, но разным образом.

Голдстайн и я пришли к выводу, что идеи оказывают воздействие по трём каузальным направлениям: 1. в качестве неких «дорожных карт», 2. в качестве неких точек фокусирования, в которых, однако, нет однозначного равновесия идей, и 3. как встроенные элементы неких институтов. Наше эссе не представлено в этой книге, как потому, что оно хорошо известно и легко доступно, так и потому, что оно составляет неотъемлемую часть вышеупомянутой книги, являясь предисловием к ней. Однако мои взгляды с начала 1990-х в значительной степени были видоизменены моим пониманием проблемы, обострённым работой в этом проекте по исследованию роли идей в мировой политике. Как отмечается ниже, мои последние работы по международному праву ставят своей целью исследование того, как определённые идеи, инкорпорированные в  официальное мышление, формируют систему взглядов и практику в мировой политике.   

Как предполагают эти замечания, я не согласен с часто раздающейся критикой, что роль идей с неизбежностью нивелируется взглядом на мир, основанным на индивидуалистической онтологии и неопозитивистской эпистемологии. Индивиды, о которых говорится, имеют определённые убеждения, хотя, конечно, эти убеждения сформированы социальными процессами и увековечены в обществах, продолжающих существовать даже после смерти этих индивидов. Как представители социальной науки, мы можем теоретически и эмпирически исследовать влияние этих убеждений, рассматривая то, как различия в идеях - между индивидами и между группами - помогают оценить различия в поведении. Конечно же, мы должны быть осторожны, оперируя понятиями социальных норм и практик и понятием общей памяти общества. Последнее возникает потому, что мы не принимаем идеи внесоциального, атомистического существования людей. Человек, как указывал Аристотель, животное общественное. Однако, по моему мнению, мы должны концентрироваться именно на индивидах как на принципиальных элементах анализа - впрочем, до тех пор, пока мы принимаем во внимание их взаимодействие в обществе и исторический и культурный контекст, в котором они живут. Это означает, что исследователь становится между индивидом и обществом, старательно изучая обоих, но всегда стараясь объяснить именно индивидуальное поведение и вывести его на более высокий уровень общества в целом, нежели чем строить теории общества, не рассматривая вопроса, согласуются ли их итоговые выводы с моделями индивидуального поведения. С этой точки зрения, наши теории получают некий микро-фундамент, и мы можем избежать транслирования абстрактных понятий или постулирования коллективного сознания, что, как кажется, не является большим научным достижением.

Впрочем, наиболее важные работы о роли идей в мировой политике были написаны не мной, а другими. Политика прав человека не совсем хорошо объясняется основанной на сотрудничестве логикой институциональной теории: государства не отвечают на нарушение прав человека другими, ущемляя права человека у себя (Hathaway 2001). Что касается других вопросов, таких как использование оружия массового уничтожения, то, как кажется, твёрдая убеждённость и организационная культура играли важную роль в оценке поведения государств (Katzenstein (ed.) 1996; Legro 1995). «Конструктивистские» работы по мировой политике подчёркивали, как и работы по психологии ранее (Jervis 1976), важность субъективных моментов: убеждений, в соответствии с которыми конструируются наши образы мира в процессе формирования мировой политики (Wendt 1999). Основными работами по роли идей можно также считать работы таких учёных как Голдстайн, Марта Финнемор, Маргарет Кек, Фридрих Кратохвил, Генри Р. Нау, моих бывших студентов Дэниэла Филпотта, Томаса Риссе, Джона Джерарда Рагги и Кэтрин Сиккинк[5]

Институциональная теория и реализм                

Из предыдущей главы должно быть ясно, что я не провозглашаю институциональную теорию всеобъемлющей теорией мировой политики. Однако я уверен, что она шире, чем грубый реализм, являющийся неадекватным для рассмотрения международных институтов в качестве важных элементов мировой политики (Mearsheimer 1994/95; Keohane and Martin 1995). Впрочем, как говорим мы с Питером Катценштейном и Стефаном Краснером (Katzenstein et al. 1999b), ныне в нашей области исследований художественное соперничество между реализмом и институционализмом в целом не приводит к каким-либо новым открытиям. Замысловатые версии реализма - как классический, так и структурный его варианты - имеют много общего с моей версией институционализма, как эпистемологически, так и онтологически. Все они касаются вопросов власти, в том числе вопросов государственной власти (Keohane 1983). Действительно, одним из самых глупых видов критики моих собственных работ является утверждение, что они игнорируют власть, притом, что достаточно только посмотреть на заголовки моих работ 1970-х и 1980-х годов, чтобы прояснить ситуацию[6]. Реализм и институционализм, в моей интерпретации, это субъектно-ориентированные, индивидуалистические теории, чьи последователи следуют неопозитивистским стандартам доказательства. Они отнюдь не являются несовместимыми парадигмами; скорее это ярлыки для свободно сгруппированных интерпретаций, которые различаются по множеству аспектов. Эти аспекты включают в себя вопросы интенсивности соперничества в мировой политике, роли правил и норм, природы информации, доступной субъектам политики и связи и расслоения проблемных областей.

Реализм представляет собой весьма полезное «первое приближение» в понимании мировой политики, но его взгляд на данную область исследований слишком ограничен, чтобы сделать реализм достаточно универсальной доктриной. Слишком многое упущено: не только международные институты, но также и транснациональные отношения, внутренняя политика и роль идей в мировой политике. У реализма есть структура, но нет процесса.

Благодаря своей ограниченности реализм - плохой кандидат для того, чтобы исправить недостатки многих институционалистских работ, упомянутых выше: отсутствие теории внутренней политики и недостаточный акцент на роли идей. Реалист не может исправить эти недостатки потому, что он разделяет их, даже в более явной степени. «Теория международной политики» Уолтца (1979) абстрагируется от внутренней политики, как и моя собственная работы середины 1980-х, «После гегемонии» (1984). Нельзя сказать, что и профессор Уолтц, и я не знали о её важности: Уолтц, например, написал целую книгу по этому вопросу до построения своей системно-ориентированной теории (Waltz 1967). Но трудно выстроить теорию, которая одновременно учитывает и отношения между государствами, и отношения внутри них, не разрастаясь при этом до огромных размеров[7].

Классический реализм - под пером Карра (1946) и Моргентау (1948) - обсуждал роль идей в мировой политике, но более близкий к нам структурный реализм, развитый в особенности Уолтцом и Робертом Гилпином (1981), опустил её. Отсутствие всестороннего и комплексного понимания роли идей в мировой политике - которые должны включать нацизм, коммунизм и фундаментализм, как, впрочем, и размышления о правах человека, и знания о состоянии окружающей среды - мешает нам, особенно сейчас, после атаки на Соединённые Штаты 11 сентября 2001 года. Эта атака иллюстрирует роль религии - пропущенной в обоих этих секулярных подходах - в мировой политике. То, что Най назвал «мягкой властью» в 1990-х - это не монополия секулярных обществ, в гораздо меньшей степени - Соединённых Штатов. Глава 12 этой книги подчёркивает этот момент.

Следствием этих замечаний являются две главные тенденции в изучении мировой политики на протяжении 1990-х годов, которые должны быть продолжены и расширены: анализ того, как взаимодействуют внутренняя и мировая политика, и изучение роли идей в мировой политике. Полезным направлением анализа первого является тот сорт либерализма, который был представлен работами Эндрю Моравчика (1997) и Энн-Мари Слотер (1995); конструктивистские теории дают нам предпосылки понимания того, что значат идеи в мировой политике (Finnemore and Sikkink 1999).

Вторгаясь в теоретически самодостаточный мир в реалистском его понимании, было целесообразно подчеркнуть иную ценность институциональной теории, даже признавая вклад реализма (Keohane 1983). Однако в пылу последующих споров было слишком легко преувеличить различия между институциональной и реалистической теориями, возможно, преувеличить превосходство первой (Keohane 1989, Ch. 1; Keohane 1993). Нет точки зрения, имеющей монополию на истину: реализм, теории, сконцентрированные на внутренней политике, и теории, сосредоточенные на изучении субъективных убеждений, каждая играют свою роль. Спор между различными подходами может играть позитивную роль в социальных науках, побуждая сторонников определённых теорий совершенствовать и проверять их более убедительным образом. Однако если соперничающие подходы становятся конфликтующими школами воюющих друг с другом учёных, с целыми группами студентов высших учебных заведений, принадлежащих к одному или другому лагерю, они превращаются в то, что Альберт Хиршман (1970) однажды назвал «парадигмой как помехой пониманию»[8].

Институционализм и загадка лояльности

Институциональная теория, которую я развивал в «После гегемонии», была только предпосылкой к рассмотрению главного вопроса: что есть приверженность обязательствам? Почему в мире в отсутствие центрального правительства государства по-прежнему подчиняются обязательствам, которые начинают стеснять их? Один круг проблем может возникнуть ввиду сознательного искажения некоторых из этих правил, хотя разумность другой части этого корпуса обязательств может ограничить влияние подобных угроз. Более широкий круг проблем может возникнуть как результат времени: происходящие события могут неблагоприятным образом поменять соотношение затрат и выгод лояльности государства данным обязательствам. Почему, спрашивают некоторые, государства, руководствуясь рациональным эгоизмом, должны подчиняться обязательствам, которые начинают неудобны для них?

В конце 1980-х и в 1990-х я пытался изучить эти вопросы в своём исторически- ориентированном исследовании иностранной политики Соединённых Штатов. Я многое узнал в процессе исследования, однако потерпел неудачу как в построении всеобъемлющей теории, так и в поиске удовлетворительных систематических доказательств моих выводов. В теоретическом смысле, моей изначальной предпосылкой было то, что забота о репутации обеспечит практически постоянную лояльность достигнутым договорённостям. В истории иностранной политики Соединённых Штатов я действительно нашёл много свидетельств заботы о репутации на международной арене, но также я нашёл и последовательные примеры искусных попыток выстроить свой политический курс, избегая подобных репутационных сдержек в ситуациях, когда выполнение принятых обязательств было затруднительно.

В конце 18 века американские политики заключили с Британией Договор Джея (1795), который с успехом аннулировал договор о союзе с Францией, датируемый 1778 годов, хотя в тексте договора отрицалось любое подобное аннулирование. В 1810 году Соединённые Штаты захватили у слабой Испании Западную Флориду, сочинив историю, что Западная Флорида на самом деле была передана Соединённым Штатам вместе с покупкой Луизианы. Подобная причина потребовалась, как писал Генри Адамс, «потому, что Испания вернула Западную Флориду назад Франции, не зная этого, потому, что Франция продала её Соединённым Штатам, не сомневаясь в этом, потому, что Соединенные Штаты купили её, не платя за неё, и потому, что ни Франция, ни Испания, хотя они и были изначально договаривающимися сторонами, не были правомочны определить смысл их собственного договора» (Adams 1986: 468). В 1814 году американские представители на переговорах с Британией провели различие между соглашениями с «европейскими нациями» и «варварами». Выполнение договора, обеспечивающего возвращение Соединёнными Штатами индейцам их прав и привилегий, которые они имели до войны 1812 года, было объявлено американским представителем Альбертом Галлатином «номинальным», и договор стал мёртвой буквой[9]. В 1880-х Соединённые Штаты перестали исполнять свои договорённости по поводу китайских мигрантов, и до 1901 года с успехом оказывали давление на Британию с целью пересмотра договорённостей 1850 года относительно центральной Америки - под угрозой применения насилия. После Второй мировой войны Соединённые Штаты нарушили эмбарго ООН по отношению к Южной Родезии, в течение пятнадцати лет не выплачивали свои взносы в ООН, угрожали односторонним пересмотром договоров 1972 года с Советским Союзом по ПРО и в 1980-х проигнорировали резолюцию Генеральной Ассамблеи Объединённых Наций, осуждающую американскую интервенцию в Латинскую Америку.

Конечно, было бы неверно делать общий вывод на основе этих фактов нарушения обязательств, так как другие договорённости были сохранены. Другими словами, концентрация внимания именно на нарушенных договорённостях создаёт труднопреодолимый перекос в выборе примеров (Achen and Snidal 1989; King, Keohane and Verba 1994). Стратегия, которую я использовал при рассмотрении политически спорных международных договорённостей, также приводила к подобному предубеждению в отборе примеров, так как разногласия по поводу данных договорённостей явным образом коррелировали с зависимой переменной: будет ли данная договорённость сохранена или нарушена. Включая же в анализ все международные договорённости, мы получает огромное, трудно поддающееся обработке число принятых государствами обязательств, выполнение подавляющего большинства которых не только никогда не ставилось под сомнение, но которые вообще являются теоретически нерелевантными, так как они по-прежнему остаются выгодными для государств. То есть, сохранение этих договорённостей продолжает представлять интерес для Соединённых Штатов, как считают лидеры государства; таким образом, вывод, что договорённости сами по себе оказывают воздействие на наблюдаемое поведение государств, не может быть сделан.

Более прогрессивными в этом вопросе были работы других учёных. Рональд Митчелл (1994) изучал загрязнение морей нефтяными танкерами и показал, что попытки ограничить утечку нефти проваливаются, так как капитаны танкеров имеют и веские причины нарушить правила, и возможность сделать так; однако стандарты нового оборудования на танкерах привели к устранению как причин, так и возможности. Бет Симмонс (2000) предоставила наиболее выразительное свидетельство эффективности обязательств, принятых в результате взаимной договорённости, указывая на Статью VIII соглашения об образовании МВФ, которая даёт государствам право самим, в добровольном порядке, решать вопрос об ограничении выплат на текущий счёт государства в фонде. Она, рассмотрев многообразие других релевантных факторов, утверждает, что принятие государством официального обязательства оставлять свой текущий счёт открытым помогает объяснить последующее поведение государства. Интерпретация исследовательницей её выводов в значительной степени указывает на репутацию как на ключевую мотивацию для государства придерживаться подобных обязательств даже в период экономических трудностей.

Хотя сам я, конечно же, в некоторой степени огорчён своей неудачей в попытке объяснить загадку приверженности государств достигнутым договорённостям, я получаю значительное удовлетворение от того факта, что по крайней мере некоторые вопросы с успехом были проанализированы в рамках рационально-институциональной теории. Для плодотворности теории не важна работа одного человека, но важны попытки всего исследовательского сообщества, в достаточной степени увлечённого и вдохновленного данной теорией, чтобы продуктивно развивать её и систематически проверять её выводы. Внутри этого сообщества возникает некое разделение труда между теми, кто создаёт первоначальное теоретическое здание, теми, кто специфицирует теорию, теми, кто систематически проверяет её и теми, кто исследует более широкие последствия полученных выводов. Так как все эти способности редко можно найти в одном человеке, глупо делать на основе наличия/отсутствия любой из них вывод о продуктивности научной деятельности. Из моей карьеры явствует, что лучше у меня получается выдвижение новых объяснений непонятных фактов, начало их спецификации в качестве теории и исследование более широких её последствий, чем формализация или систематическая проверка гипотез. Таким образом, в этом смысле мой вклад может быть оценён только другими; поэтому я бесконечно благодарен им за их усилия, их творчество, их ум. Тот факт, что многие из тех, кто внёс определяющий вклад в институциональную исследовательскую программу - мои бывшие студенты, несомненно, наполняет эту благодарность чувством гордости.

Если гордость за их свершения и достижения их коллег увеличивается со временем, в ещё большей степени увеличивается скромность. Скромность, возможно, плохое качество для молодого учёного: он должен быть уверен, что его собственные идеи превосходят установившиеся в определённых исследовательских областях истины, что требует от неопытного учёного определённой самоуверенности. Безусловно, немногие из моих коллег, которых я встречал тогда, когда мне было тридцать, отнесли бы скромность к числу моих добродетелей. Со временем, однако, личные неудачи в стремлении решить некоторые научные проблемы или в стремлении соответствовать некоторым техническим новинкам вырабатывают скромность. Результат - повсеместное признание того, что твоя собственная теория - в моём случае, институциональная теория - это лишь частный подход к мировой политике, который нуждается в том, чтобы быть дополненным другими точками зрения.

Либерализм, суверенитет и безопасность

Одним из путей рассмотрения международных институтов и взаимозависимости является взгляд на взаимозависимость как на более широкий контекст, в котором действуют международные институты. С этой точки зрения, международные институты - ответ взаимозависимости. Традиция современной мысли, наиболее соответствующая таким рамкам рассмотрения проблемы - это либеральная традиция, что показано в главе 3. Либерализм как подход к международным отношениям сосредотачивает своё внимание на индивидах, стремится объяснить коллективные решения и, в этическом смысле, выдвигает идею прав человека и обосновывает попытки улучшить условия человеческого существования. Более сложные формы либерализма являют собой переплетение коммерциализма, республиканизма и регулируемой политики. В контексте плюралистической демократии попытки регулирования транснациональной деятельности являются ответом экономической взаимозависимости. Либерализм вновь утверждает попытки институционалистов достичь понимания политики ради установления институтов, которые обеспечивали бы сотрудничество, благосостояние и права человека.      

 Как  было отмечено выше, либерализм имеет много разновидностей, не все из которых согласуются друг с другом. Таким образом, являясь общим взглядом на мир, он не предлагает специфического нормативного руководства к действию. Моя собственная форма либерализма весьма детально обсуждается в главе 11. Подчёркивается тот факт, что взаимозависимость между людьми порождает разногласия, которые делают необходимым создание международных институтов. Но также подчёркивается и то, что международные институты могут служить и деспотическим целям. Поэтому моя разновидность либерализма едва ли может быть сопоставлена с наивной и более чем оптимистичной доктриной, карикатурно изображённой Вольтером в «Кандиде», герой которого встречает несчастье за несчастьем, говоря, что он живёт «в самом лучшем из всех возможных миров». Мой либерализм признаёт аргументы «либерализма страха» Джудит Шклар, в то же время, однако, давая надежду на прогресс. Мои интеллектуальные кумиры включают Джеймса Мэдисона, за его признание того, что институты должны быть созданы для того, чтобы сдерживать друг друга, и Джона Ролза, за созданную им моральную теорию, основанную на принятии позиции справедливости. Я убеждён, что любые институты, включая международные, должны быть подотчётны тем, кем они управляют. Также желательно, чтобы они настолько, насколько это возможно, были построены на нравственной убеждённости, нежели чем на принуждении или системе торга, основанной на асимметричных ресурсах; также они должны поощрять общественное участие. Мой собственный либерализм, будучи решительным образом анти-утопическим, предлагает, тем не менее, нормативное (и позитивное, к тому же) руководство публичной политикой.

С этой точки зрения, понятие суверенитета важно потому, что оно проливает свет на главное противоречие современного либерализма. Коммерческий либерализм подчёркивает выгоды разделения труда, следовательно, приветствует большую открытость государств и институты, необходимые для обеспечения этой открытости. Республиканский либерализм, наоборот, отмечает важность самоопределения и демократии в чётко очерченных границах, так что общество может осуществлять эффективный контроль над своекорыстными частными субъектами. С позиции коммерческого либерализма суверенитет - это проблема; с позиции республиканского либерализма - необходимая гарантия существования. Поэтому неудивительно, что современные споры по вопросу открытости государств часто сталкивают сторонников и противников суверенитета, и отделяют традиционных правых от традиционных левых. 

На протяжении 1980-х годов теории мировой политики весьма чётко подразделялись на те, которые имели дело с безопасностью, и те, которые изучали вопросы политической экономии. Фактически, область исследований, по сути, разделилась на две сферы деятельности, которые зачастую имели весьма малое отношение друг к другу. В «После гегемонии» я даже защищал «абстрагирование от военного уклона» как путь более чёткого сосредоточения на «экономических истоках изменений» (Keohane 1984: 41).

Даже во время Холодной войны эта точка зрения была весьма проблематичной, как вскоре продемонстрировало влияние политики Рональда Рейгана по наращиванию военной мощи на Советскую власть и, непрямым образом, на мировую экономику. Конец Холодной войны сделал это разделение на военно-политические и политико-экономические вопросы ещё более несостоятельным. В «Обязаны лидировать» (1990) Най представил убедительные аргументы центральной роли Америки в мире, которые тесно связывали безопасность и политическую экономию между собой[10]. Некоторые работы, написанные мной и моими коллегами в Гарварде по проблемам международных институтов после Холодной войны (Keohane, Hoffmann and Nye 1993) усилили мой интерес к объяснению того, как институциональная теория может осветить вопросы безопасности.

Двумя результатами моего вновь проснувшегося интереса к деятельности в сфере безопасности, чем для меня было отмечено начало 1990-х, стали главы 4 и 5 этой книги. Глава 4 воспроизводит статью о суверенитете и институциональных изменениях, написанную в 1992-93 годах и опубликованную в 1995 году. Эта статья очерчивает то, что я назвал «Дилеммой Гоббса»: концентрация власти, необходимая для того, чтобы достичь порядка во внутриполитической сфере, может произвести агрессивное, деспотическое государство, которое представляет опасность мировому порядку. Историческое либеральное решение этого вопроса - институты, основанные не на принципах идеализма, но на понимании человеческого эгоизма - является, по моему мнению, релевантным не только по отношению к внутреннему конституционализму, но и в смысле создания международных режимов. Локк и Мэдисон - интеллектуальные кумиры этой статьи. Суверенитет - институт, созданный с оглядкой на международное сообщество; подобно другим институтам, он подвергается изменениям в зависимости от условий внешней среды. В сфере влияния Организации экономического сотрудничества и развития, характеризующейся тем, что Най и я назвали комплексной взаимозависимостью (Keohane and Nye 1977), суверенитет меняет свою сущность, становясь вместо территориально-определённого барьера ресурсом, полученным как результат сделки.

Так как я писал тогда, когда действия западных стран в бывшей Югославии были наиболее слабы и наиболее нерешительны, я резко - возможно, слишком резко - разделял ситуации в условиях комплексной взаимозависимости и ситуации в «зонах конфликтов». Ввиду того, что я не предвидел террористической угрозы, я ожидал, что после развала Советского Союза Соединённые Штаты в этих сферах «с неохотой будут вмешиваться в дела других государств, за исключением тех ситуаций, когда это может быть сделано малой ценой» (p.78). Однако даже до событий 11 сентября, сделавших это предсказание недействительным, военная интервенция НАТО в Боснию и Косово уже показала, что в конфликтных регионах мира суверенитет становится гораздо меньшим барьером для подобного рода акций, чем я предсказывал.

Вторая статья по вопросам безопасности, изданная в этой книге как глава 5, это «институты риска, угрозы и безопасности», написанная совместно с Селестой А. Уолландер. Как показано в этих двух главах и в предыдущей, информационные теории транзакционных издержек международных институтов, развиваемые в «После гегемонии», также имеют отношение к вопросам безопасности, в которых участники взаимодействия имеют общие или взаимодополняющие интересы. Государства, которые стремятся к сотрудничеству в вопросах безопасности, также нуждаются в развитии институтов, облегчающих сотрудничество через обеспечение надёжности данных обещаний, предоставление информации и снижение иных затрат на выполнение достигнутых соглашений. Если раньше некие международные институты развивались весьма успешно, то сейчас гораздо легче приспособить именно их к изменениям, чем создать совершенно новые, особенно если эти институты имеют свойства «гибрида» при наличии определённых практик, которые с относительно низкими затратами могут быть перенесены на новые ситуации. Ключевым суждением главы 5, написанной в 1997-98 и опубликованной в 1999, является следующее: НАТО, как такой институт-гибрид, «уходит от формы союза, построенного по исключающему принципу и сосредоточенного на определённых угрозах, к форме института управления безопасностью, построенного по включающему принципу и имеющего дело главным образом с рисками» (p.108). С высоты 2002 года кажется, что подобные трансформации произошли с умопомрачительной быстротой, так как и Россия уже более тесно втянута в процесс принятия решений структурами НАТО. События 11 сентября гораздо быстрее подтолкнули НАТО двигаться по тому пути, по которому, согласно моему мнению и мнению профессора Уолландер, альянс уже двигался ранее.  

От институтов к праву

В конце 1980-х и начале 1990-х некоторые передовые учёные-юристы начала использовать институциональную теорию. Кеннет Эббот (1989) систематически рассмотрел и высказался по поводу институциональной теории в своей большой обзорной статье по праву. Энн-Мари Слотер (1993) в своей статье, подписанной её прежней фамилией Бёрли, справедливо утверждала, что учёные-политологи говорили юридической прозой, не зная этого: все наши теории институтов были уже описаны целыми поколениями ученых-юристов, хотя и не были объяснены[11]. Примерно в то же самое время Генеральное соглашение по тарифам и торговле (ГАТТ) было преобразовано из не-обязывающей системы в формально обязывающую, ставшую в 1995 году Всемирной Торговой Организацией (ВТО). Как в мире идей, так и в реальном мире международных институтов деление между институтами и правом становилось всё более и более нечётким.

Моё же собственное отвращение к международному праву развилось ещё в высшей школе, когда работы Льюиса Сона, Гренвилла Кларка и Льюиса Б. Сона (Clark and Sohn 1960) о «всемирном мире посредством мирового закона» казались мне в высшей степени несоответствующими реалиям Холодной войны. Больше влияния на меня в период моего обучения оказала критика правового подхода реалистами Е.Х. Карром (1946) и Джорджем Ф. Кеннаном (1951). Возможно, в качестве реакции на мою собственную предрасположенность к личному морализму, я всегда испытывал отвращение, когда анализ подменялся проповедью. Однако в начале 1990-х я понял, что международное право не обязательно бывает текстовым, формальным и отделено от реальных политических проблем и этнических дилемм. Дружба с Абрамом и Антонией Чейз и с Энн-Мари Слотер (студенткой Эба Чейза) помогла мне признать это, как только я познакомился с идеями и аргументами Кена Эббота, Тома Франка и Гарольда Коха[12].

Ближайший удобный случай для изучения права представился мне с приглашением читать на Лекциях имени Шеррилла в Йельской Школе права в 1996 году. Я использовал время своего отпуска предшествующей осенью на чтение юридической литературы для лекции, которая представлена в этой книге ниже в качестве главы 6. От этой лекции был всего один небольшой шаг до участия в специальном выпуске журнала «Международная организация», посвящённого легализации мировой политики, который вышел в 2000 и, в форме книги, в 2001 годах (Goldstein et al., 2001). Концептуальное предисловие к этой книге и глава о легализации механизмов разрешения споров представлены ниже как главы 7 и 8.

Я думаю, что анализ легализации мировой политики, предпринятый моими коллегами и мной, полностью совпадает с рамками моего анализа мировой политики. Я начал с субъектов - индивидов и организаций - преследующих свои интересы так, как они видят их, и руководствующихся ценностями, которые усвоены ими. Эти субъекты имеют в своём распоряжении определённые ресурсы, включая силу, материальные возможности и побудительные идеи, стремясь достигнуть своих целей. Эти субъекты сконцентрированы в структурах власти, которые обеспечивают определённые побуждения к действию, воздействуя теми или иными поощрениями в зависимости от того, какая из разнообразных стратегий выбрана; также они сконцентрированы в организациях, которые делегируют власть различным своим представителям. Индивиды реагируют на побуждения к действию рационально в достаточно широких рамках; также могут поступать и организации, что зависит от того, как они структурированы. Рациональность не предполагает наличия полной информации или способности хорошо думать; наоборот, это «ограниченная рациональность» Герберта Симона (1996). В современной мировой политике обычно наиболее важными акторами являются государства, хотя они отнюдь не единственные. Они должны считаться с транснациональными акторами и со структурами как транснациональных, так и межгосударственных отношений. Оба круга субъектов, государственные и негосударственные, также имеют дело с определёнными институтами в двух важных смыслах этого слова: с институтами как унаследованными от прошлого моделями правил и отношений, которые могут затрагивать убеждения и ожидания, и с институтами как потенциальными средствами для достижения своих собственных целей.

Чтобы понять политику в этих рамках, в первую очередь следует рассмотреть основные договора, формирующие политический курс и создающие коалиции. Можно представить эти договора как некое равновесие в игре, создающее определённые институты, которые затем, в свою очередь, устанавливают или укрепляют это равновесие так, что эти институты и проводимый ими определённый политический курс удерживаются в течение длительного времени (Shepsle 1986). Жизнеспособность таких институциональных соглашений, однако, зависит не только от интересов, возможностей и убеждений их участников и номинальных правил этих институтов, но также от их соответствия более широкому набору убеждений и ожиданий, которых придерживаются другие акторы или коалиции, контролирующие политические ресурсы.

Легальные институты с их чётко определёнными обязательствами, являясь третьей стороной, часто оказывают особенно сильное принуждающее воздействие на политических акторов, обеспечивая, впрочем, возможности реализации инновационных стратегий, предусматривающих деятельность в юридических рамках. Успех этих стратегий зачастую зависит от того, сможет ли быть образована предполагаемая коалиция государств, смогут ли быть достигнуты договорённости между субъектами, играющими чётко определённые юридические роли, включая судебные органы. Стратегическое взаимодействие играет ключевую роль как по отношению к политике, так и по отношению к праву. Ключевыми моментами для стратегического взаимодействия, в свою очередь, являются убеждения и определённые институты, как, впрочем, и материальные возможности государств. Действительно, результаты этого стратегического взаимодействия зависят от того, как трактуются правила, на основании которых оно осуществляется (основной фокус рассмотрения международно-правовой науки) - в той степени, в какой данная интерпретация совпадает с изначальной редакцией самих этих правил. Мировая политика и процессы, происходящие в международном праве, могут быть поняты, таким образом, лишь при наличии множества разных сторон рассмотрения, которые включают вопросы государственной власти, негосударственных акторов, внутренней политики, международных институтов, процессы интерпретации принципов взаимодействия, вопросы создания коалиций и ведения переговоров и проблемы убедительности различных соперничающих друг с другом наборов идей. Понимание того, к каким выводам приходят в ходе своей работы учёные-специалисты по международному праву, помогает нам рассмотреть проблемы интерпретации и убедительности более тонко.

От взаимозависимости к глобализму.      

Статьи в этой книге не затрагивают вопросов «глобализации» или «глобализма». Тем не менее, в моих последних работах эти термины используются. Что объясняет подобную перемену?

Наиболее приемлемым ответом было бы сказать, что, когда в нашу молодую область науки приходят новые модные слова, более эффективно переопределить, переинтерпретировать их, чем игнорировать. Взаимозависимость была таким модным словом в 1970-х, однако этот термин использовался весьма небрежно, что ограничивало чёткое его понимание. В книге «Власть и взаимозависимость» Най и я стремились переопределить, переинтерпретировать его, сделав аналитически приемлемым понятием. Мы покритиковали «риторическое» словоупотребление этого термина и определили взаимозависимость как термин, отсылающий к ситуациям, характеризующимся ощутимым взаимным воздействием акторов друг на друга. Мы достаточно явно отвергли точку зрения, согласно которой взаимозависимость с неизбежностью ведёт к позитивным последствиям, и выразили наш скептицизм по поводу довольно таки наивной позиции, что «нарождающаяся взаимозависимость создаёт новый прекрасный мир сотрудничества, чтобы заменить старый ужасный мир международных конфликтов» (Keohane and Nye 1977: 10). Потому-то мы и стремились превратить понятие взаимозависимости в полезный аналитический инструмент, который не предрешал бы выводов заранее.

Когда в 1990-х модным словом стала глобализация, первой моей реакцией было увидеть в ней лишь журналистскую рекламу: взаимозависимость в более крикливом, но менее показательном одеянии. Действительно, в 1996 году Хелен Милнер и я назвали книгу, которую мы совместно редактировали, «Интернационализация и внутренняя политика», а не «Глобализация и внутренняя политика», хотя термин «глобализация», казалось, предполагал ответ на вопрос, который мы задавали - относительно конвергенции или дивергенции национальных политик (Keohane and Milner, eds. 1996). Однако было тщетно стараться грести против сильного течения или идти прямо против ветра. Согласитесь, по отношению к своей эпохе учёный должен говорить на языке этой эпохи. Делая так, люди привыкают к определённым понятиям; затем уже можно обратиться к их анализу, который увеличит наше понимание того, что за ними скрывается, или, по крайней мере, поднимет вопрос о предвзятости этих понятий.

Таким образом, на одном из уровней анализа «взаимозависимость» всего лишь заменяется «глобализацией» как более модным понятием для описания роста экономической открытости и интеграции. Но на более глубоком уровне смена терминологии отражает изменения в реальности. В наиболее полных работах по глобализации, которые мне известны, она определяется как ряд процессов, воплощающих «трансформацию в пространственной организации социальных отношений и взаимодействий», порождающую трансконтинентальные потоки и сети. Эти книги различают четыре аспекта глобализации: экстенсивность (увеличение пространства), интенсивность, быстрота и влиятельность (Held et al. 1999: 16). Глобализация идёт далее простых связей между отдельными обществами к реорганизации социальной жизни на транснациональной основе. Как говорил Джон Рагги в ранней версии этого предисловия: глобализация относится к взаимозависимости так же, как и Федеральная почтовая служба к обмену письмами между отдельными национальными почтовыми отделениями.

Тем не менее, стоит отметить семантические различия между этими двумя терминами. Взаимозависимость отсылает к определённому состоянию мира, в то время как глобализация описывает тенденцию увеличения транснациональных потоков и всё более и более многочисленных сетей взаимозависимости. Для того чтобы термины были сопоставимы, следует использовать другой термин: «глобализм», который описывает уже это состояние мира. И взаимозависимость, и глобализм можно рассматривать как вопрос меры и степени; оба могут увеличить или уменьшать степень своей выраженности с течением времени. Глобализация же, наоборот, предполагает рост глобализма. Более точно говорить о «спаде глобализма» (как, например, в случае с экономическим глобализмом в период между 1914 и 1945 годами), чем о «спаде глобализации».

Несмотря на эти различия, комплексность взаимозависимости, как заключили Най, я и другие в 1970-х, является ключевым моментом для связного и реалистического понимания глобализма и глобализации. В частности, взаимозависимость бывает не только экономической, но также и стратегической, средовой (связанной с окружающей средой) и ментальной. Глобализм, как Най и я определяем его в главе 9, также имеет множество измерений. Мы разделяем экономическую, социальную, средовую и военную глобализацию, каждая из которых имеет политическое измерение. Глобализм затрагивает многочисленные сети взаимозависимости, созданные на транснациональной основе. Каждая нить взаимозависимости затрагивает определённых конкретных акторов, тогда как глобализм предусматривает совокупную модель, созданную всеми этими нитями и их организацией в глобальном масштабе.

От институтов к управляемости

Наконец, какое место в этой картине занимает «управляемость»? Как спросил один из рецензентов по поводу оглавления этой книги: что объясняет явный сдвиг моих акцентов от институтов к управляемости? Ответ на этот вопрос совпадает с ответом на первый вопрос. По мере того, как происходит интенсификация сетей взаимозависимости, они становятся более важными для общества внутри страны. По мере того, как такие общества уплотняются в структуры глобализма, связи между ними также становятся более интенсивными. Становится всё менее и менее возможным рассматривать вопросы торговли, финансов, окружающей среды и безопасности как отдельные друг от друга, каждый со своим собственным, посвящённым решению именно данного вопроса институтом. Мировая система видится всё более и более похожей на единый общественный строй. Успешные общественные организмы имеют структуры управляемости, в которых институты хорошо сочленены друг с другом; однако мировой общественный организм, если мы можем это так назвать, имеет разъединённую и фрагментарную институциональную структуру. Таким образом, возникает проблема управляемости, которая в главе 9 определяется как «процессы и институты, как формальные, так и неформальные, которые направляют и ограничивают коллективную деятельность определённой группы». В глобальном смысле вопрос управляемости состоит в том, как различные институты и процессы глобального сообщества смогут быть соединены более эффективно, в том смысле, что они будут считаться легитимизированными предусмотрительным обществом, контролирующим доступ к ключевым ресурсам.    

В этом контексте то, что Най и я в главе 10 называем «моделью клуба» международных организаций, становится всё менее и менее разумным. В середине века после Второй мировой войны была развита практика, согласно которой ограниченный круг элит из различных государств собирался вместе в рамках какой-либо международной организации для того, чтобы договориться по ограниченному кругу вопросов. Эти клубы не были достаточно прозрачными в своей деятельности, и они держали посторонних на расстоянии вытянутой руки; впрочем, часто (как это имело место в торговле или в случае с Европейским Союзом) они шли путём переговоров по поводу каких-либо важных соглашений, что обеспечивало открытость. Однако с увеличением темпов модернизации и активности и развивающихся стран, и неправительственных акторов, в контексте демократической политической культуры лидирующих членов среди этих двух групп, модель клуба потеряла легитимность. В частности, требования подотчётности, возникавшие внутри организаций - это требования, несовместимые с практикой клуба, как, впрочем, и с интересами развивающихся стран (так, как они понимали их). Легитимность в терминах выхода, конечного результата (outputs) - примером такого выхода может служить либерализированная торговля, в значительной степени выгодная всем, включая бедных - может быть несовместима с легитимностью в терминах входа, первоначальных требований (inputs), подразумевающих прозрачность и подотчётность. Кроме того, неясно, какая форма управляемости вопросами, связанными с той же торговлей, например, может быть применена, будучи достаточно прозрачной и обеспечивая всеобщее участие - дабы быть, таким образом, легитимной и, к тому же, достаточно эффективной, чтобы решать неотложные проблемы, связанные с неэффективностью управления и бедностью, усиленной этой неэффективностью.

Ключевые вопросы повестки дня, по моему мнению, и рождают необходимость в какой-либо управляемости частично глобализированным миром, как подчёркивается в заголовке эссе, представленного как глава 11. Частично глобализированный мир - мир многочисленных сетей взаимозависимости, в которых, однако, и государства, и их границы играют большую роль. Даже достаточно открытая американо-канадская граница испытывает сильное влияние экономической активности (Helliwell 1998). Кроме того, как показано во многих работах, глобализация не ведёт к конвергенции национальных политик различных государств по социальному обеспечению[13].

Чтобы понять управляемость в подобном мире, мы должны понять институты, непосредственно возникающие как результат требований политических акторов и переговоров. В известной степени они - это продукт рационального эгоизма; однако простые функциональные теории, которые выводят результат деятельности из потребностей или целей, не замечают ни разнообразия часто встающих на пути стимулов, не соответствующих первоначальным намерениям, ни потенциала инициативных действий общества. Такие институты имеют парадоксальный эффект: они необходимы для нормальной жизни, однако они могут также институционализировать ситуацию, когда налицо определённый уклон в деятельности института, делающий невозможным достижение этой нормальной жизни многими людьми.

Одним из возможных ответов на такое положение дел является признание того, что даже если люди большую часть времени поступают в соответствии с собственными интересами, этот самый собственный интерес может быть определён с большим или меньшим негативным оттенком, и многие люди не являются полностью эгоистами. Другим ответом будет подчеркнуть роль доминирующих убеждений и ожиданий в структурировании даже эгоистического поведения. Если принципы справедливости в основе своей приняты в данном обществе, даже эгоистичные люди могут иметь стимулы действовать в соответствии со справедливостью. В нормативном смысле размышления об институционализированной управляемости рождают вопросы институционального дизайна: в частности, поощрения механизмов подотчётности, участия и обоснования системы стимулирования тех практик, которые ведут к процветанию. Перед лицом глобализации (к такому выводу мы приходим в вышеупомянутом эссе) наши проблемы сходны с проблемами, встававшими перед основателями США: «разработать работающие институты политической системы беспрецедентного размера и разнообразия».

Подобные институты могут спокойно работать только в мире, свободном от угрозы террора; впрочем, и угроза террора, вероятно, будет минимизирована только в мире должным образом функционирующих глобальных институтов. То, что Най и я предполагали как «комплексную взаимозависимость» в 1977 году - мир множественных взаимодействий, в котором нет места силе - является условием для более глубокого сотрудничества, которое, в свою очередь, порождает потенциальную уязвимость новой системы по мере того, как общества становятся связанными друг с другом. Отношения, в которых свою роль играет террор, затрагивают взаимозависимость, но они явно не являются отношениями «комплексной взаимозависимости». Таким образом, атаки на Соединённые Штаты 11 сентября 2001 года усиливают ту настороженность, которую Най и я постоянно выражали по поводу распространения комплексной взаимозависимости. Как любит выражаться Най, «безопасность похожа на кислород». Мы вспоминаем о нём только тогда, когда его не хватает. Глобальная управляемость на протяжении последующих десятилетий будет встречать препятствия в виде угрозы применения силы, как, впрочем, и в виде экономической взаимозависимости.

Влияние событий 11 сентября в значительной мере будет зависеть от ответов Соединённых Штатов и других стран на эти атаки. Как показывает конец осени 2001 года, ясно, что возможны как прогрессивные, так и реакционные ответы. В частности, американцы могут соединить в своём сознании достойную похвалы решимость остановить терроризм с размышлениями относительно роли Соединённых Штатов в мире. Они могут попытаться лучше понять мировую политику, стать как менее заносчивыми по отношению к другим культурам и политическим системам, так и более решительными в желании играть позитивную роль в улучшении зачастую жутких условий жизни в других странах, которые предоставляют поддержку терроризму и другим формам насилия. Или же американское общество будет стремиться убежать от болезней беспокойных обществ и государств, подчеркнуть барьеры подобным атакам и способность к контратакам, не замечая более фундаментальных условий и политики, провоцирующей ненависть к Соединённым Штатам. По моему мнению, военный и полицейский ответ на атаки 11 сентября был необходим. Однако чтобы быть, в конце концов, успешным, необходимо, чтобы этот ответ был лишь частью более фундаментальной переориентации американского (и западного) взгляда на мир - ориентации, которая признаёт ответственность за многие далеко идущие акции по борьбе с бедностью и несправедливостью, не признавая ответственности за управление другими обществами. Такая новая ориентация по отношению к миру потребует быть более открытыми к информации - даже, или в особенности, к информации, которая неприятна нам, как например информация относительно негативного взгляда на американскую политику, которого придерживаются многие люди повсюду в мире, не только на Ближнем Востоке.

Важность такого выбора ответа делает нужным публикацию, в качестве главы 12 этой книги, эссе, написанного мной между октябрём 2001 и февралём 2002 года «Глобализация неформального насилия, теории мировой политики и "либерализм страха"». Это эссе иллюстрирует мой подход к мировой политике в контексте некоторых событий, приведших к использованию силы. Во-первых, атаки на Соединённые Штаты 11 сентября не концентрировались ни на мировой политической экономии, ни затронули прямым образом международные институты. Реализм и политическая философия со своих точек зрения проливают свет на эти события, но также происходит и с подходами, чьи истоки лежат в изучении взаимозависимости и международных институтов. Я не утверждаю, что моя точка зрения на эти вопросы более важна, чем другие подходы, однако я уверен, что и теории, связывающие асимметричную взаимозависимость с властью, и институциональный анализ обеспечивают продуктивность анализа глобализации неформального насилия.

Мы, изучающие мировую политику, выбрали наш предмет исследования не потому, что он притягивает нас подсознательно, на чувственном уровне; не потому, что его легко изучать, явные утверждения по поводу закономерностей этого предмета исследования могут быть легко выведены и проверены, с использованием научного метода. Мы должны стремиться быть учёными в наивысшем смысле; однако ни экспериментальный, ни статистический методы не приложимы с лёгкостью ограниченным числом игроков к миру стратегических взаимодействий, который не является предметом нашего контроля. Мы выбрали наш предмет потому, что он жизненно важен: это вопрос жизни и смерти, вопрос богатства и бедности. Несомненно, события 11 сентября вновь показывают его определяющую важность. Чтобы лучше понять мировую политику, мы обращаемся к моральному императиву. Лучшее понимание должно сделать людей способными выстроить лучшие институты и проводить лучшую политику, хотя, конечно, нет гарантии в подобных улучшениях. Лучшие институты позволят обычным людям проживать свои жизни в соответствии со своим собственным выбором, свободным от страха. В подобных условиях люди смогут выбирать свои собственные жизненные пути, чтобы любить и уважать других людей и ценить тот естественный мир, от которого мы все зависим.     
Примечания           прочем, часто (как это имело место в торговле и в случае сти угу вопросов. есте в рамках какой-либо международнойзвать, льные д


[1] Я признателен Наннерль О. Кохэн, Джозефу С. Наю и Джону Джерарду Рагги за их рецензии на ранний вариант этого предисловия и моему редактору Крейгу Фаули, как за его поддержку в написании этого предисловия, так и за его рецензии на ранние наброски предисловия. 
[2] Относительно моей более ранней интеллектуальной автобиографии см.: Chapter 2 of Keohane (1989), первоначально опубликовано в Kruzel and Rosenau, 1989: 403-415. 
[3] См.: Keohane and Nye (1987), переиздано во втором и третьем издании "Power and Independence", 1989 and 2001.
[4] У меня было так много способных студентов, что я сомневаюсь, смогу ли я составить исчерпывающий список, страшась пропустить некоторые важные работы тех людей, которых я глубоко уважаю. Книги моих бывших студентов, в которых обсуждается связь между внутренней и мировой политикой, включают: DeSombre 2000, Gilligan 1997, Karl 1997, Martin 2000, Moravcsik 1998, Milner 1988 and 1977, Owen 1997, Simmons 1994, Stone 1996, Tickner 1987, Yoffie 1983 и Zakaria 1998.
[5] Подробнее см.: Goldstein 1993, Finnemore 1996, Keck and Sikkink 1998, Kratochwil 1989, Nau 1990, Philpott 2001, Risse, Ropp and Sikkink 1999, Ruggie 1998.
[6] "Power and Interdependence" (1977), "After Hegemony" (1984), "International Institutions and State Power" (1989).
[7] То, что касается интересных попыток в этом направлении см.: Evans et al., 1993. См. также работы, перечисленные в прим. 4.
[8] Книга, которую я редактировал - "Neorealism and Its Critics", 1986a - в своё время широко использовалась и всё ещё находится в продаже, однако я испытываю по отношению к ней смешанные чувства. Она услужливо собрала вместе и плодотворные идеи неореалистского мышления Кеннета Уолтца, и некоторые наиболее важные ранние критические статьи по поводу его работы. Однако, вероятно, она также внесла и свой вклад в установление враждебного тона дискуссий - «мы против них» ("us versus them") - на протяжении почти всего последующего десятилетия.   
[9] Цитаты см.: "American State Papers", vol. III, p. 810. Их анализ см.: Horsman 1969: 258.
[10] Работа Роберта Гилпина (1975) была передовой для литературы периода после 1970-х по проблеме соединения военно-политических и политико-экономических вопросов. 
[11] См. также: Slaughter et al., 1998.
[12] Cм.: Frank 1990; Chayes and Chayes 1995; Koh 1998.
[13] Существует обширная литература по этому вопросу. В качестве нескольких можно назвать прекрасные работы Garrett 1998, Kitschelt et al. 1999, Iversen 1999, Mosley 2000 и Hall and Soskice 2001.

Ссылки

Abbott, Kenneth W. 1989. Modern International Relations Theory: a Prospectus for International Lawyers. 14 Yale Journal of International Law. 335.

Achen, Christopher H. and Duncan Snidal. 1989. Rational Deterrence Theory and Comparative Case Studies. World Politics, vol. 41, no. 2 (January): 143-169.

Adams, Henry. 1986 (первоначально опубликовано в 1891). The History of the United States during the Administrations of Thomas Jefferson. New York: Library of America.

Baldwin, David A., ed. 1994. Neorealism and Neoliberalism: the Contemporary Debate. New York: Columbia University Press.

Bull Hedley. 1977. The Anarchical Society: A Study of Order in World Politics. New York: Columbia University Press.

Burly, Anne-Marie Slaughter. 1993. International Law and International Relations Theory: A Dual Agenda. 87 American Journal of International Law. 205.

Carr, E.H. 1946. The Twenty Years' Crisis: An Introduction to International Relations. 2nd edition. London: Macmillan.

Chayes, Abram and Antonia Handler Chayes. 1995. The New Sovereignty: Compliance with International Regulatory Agreements. Cambridge: Harvard University Press.

Clark, Grenville, and Louis B. Sohn. 1960. World Peace through World Law. Cambridge: Harvard University Press.

Cooper, Richard N. 1968. The Economics of Interdependence. New York: McGraw Hill for the Council on Foreign Relations.

DeSombre, Elizabeth R. 2000. Domestic Sources of International Environmental Policy: Industry, Environmentalists and US Power. Cambridge: MIT Press.

Evans, Peter B., Harold K. Jacobson, and Robert D. Putnam, eds. 1993. Double-Edged Diplomacy: International Bargaining and Domestic Politics. Berkeley: University of California Press.

Finnemore, Martha. 1996. National Interests in International Society. Ithaca: Cornell University Press.

Finnemore, Martha and Kathryn Sikkink. 1999. International Norm Dynamics and Political Change. В книге Katzenstein et al. 1999a: 247-277.

Frank, Thomas. 1990. The Power of Legitimacy Among Nations. Oxford: Oxford University Press.

Garrett, Geoffrey. 1998. Partisan Politics in the Global Economy. Cambridge: Cambridge University Press.

Gilligan, Michael J. 1997. Empowering Exporters: Reciprocity, Delegation and Collective Action in American Trade Policy. Ann Arbor: University of Michigan Press.

Gilpin, Robert. 1975. US Power and the Multinational Corporation: the Political Economy of Foreign Direct Investment. New York: Basic Books.

Gilpin, Robert. 1981. War and Change in World Politics. Cambridge: Cambridge University Press.

Goldstein, Judith. 1993. Ideas, Interests and American Trade Policy. Ithaca: Cornell University Press.

Goldstein, Judith, and Robert O. Keohane. 1993. Ideas and Foreign Policy: an Analytical Framework. В книге Goldstein and Keohane, eds. Ideas and Foreign Policy: Beliefs, Institutions and Political Change. Ithaca: Cornell University Press.

Goldstein, Judith, Miles Kahler, Robert O. Keohane, and Anne-Marie Slaughter. 2001. Legalization and World Politics. Cambridge: MIT Press. Эта книга была опубликована летом 2000 года в выпуске International Organization (vol. 54, no. 3).

Haas, Ernst B. 1958. The Uniting of Europe: Political, Economic and Social Forces, 1950-1957. Stanford: Stanford University Press.

Haas, Peter M., Robert O. Keohane, and Marc L. Levy. 1993. Institutions for the earth: Sources of Effective International Environmental Protection. Cambridge: MIT Press.

Hall, Peter A. and David Soskice. 2001.Varieties of Capitalism: The Institutional Foundation of Comparative Advantage. Oxford: Oxford University Press.

Hathaway, Oona. 2001. Do Treaties Make a Difference? Human Rights Treaties and the Problem of Compliance. 111 Yale Law Journal. June Issue 8 (June 2002).

Held, David, Anthony McGrew, David Goldblatt, and Jonathan Perraton. 1999. Global Transformation: Politics, Economics and Culture. Stanford: Stanford University Press.

Helliwell, John. 1998. How Much do National Borders Matter? Washington: Bookings.

Hirschman, Albert O. 1970. The Search for Paradigms as a Hindrance to Understanding. World Politics 22-3 (April): 329-343.

Hoffman, Stanley. 1987. Janus and Minerva: Essays in the Theory and Practice of International Politics. Boulder: Westview Press.

Horsman, Reginald. 1969. The War of 1812. New York: Knopf.

Iversen, Torben. 1999. Contested Economic Institutions: The Politics of Macroeconomics and Wage Bargaining in Advanced Democracies. Cambridge: Cambridge University Press.

Jervis, Robert. 1976. Perception and Misperception in International Politics. Princeton: Princeton University Press.

Karl, Terry. 1997. The Paradox of Plenty: Oil Booms and Petro-States. Berkeley: University of California Press.

Katzenstein, Peter J., ed. 1996. The Culture of National Security. New York: Columbia University Press.

Katzenstein, Peter J., Robert O. Keohane and Stephen D. Krasner, eds. 1999a. Exploration and Contestation in the Study of World Politics. Cambridge: MIT Press. Эта книга была опубликована осенью 1998 года в выпуске International Organization (volume 52, no. 4).

Katzenstein, Peter J., Robert O. Keohane and Stephen D. Krasner. 1999b. International Organization and the Study of World Politics. В книге Katzenstein et al., 1999: 5-45.

Keck, Margaret and Kathryn Sikkink. 1998. Activists Beyond Borders: Advocacy Networks in International Politics. Ithaca: Cornell University Press.

Kennan, George F. 1951. American Diplomacy 1900-1950. Chicago: University of Chicago Press.

Keohane, Robert O. 1983. Theory of World Politics: Structural Realism and Beyond. В книге Ada Finifter, ed. ., Political Science: The State of the Discipline (Washington, DC: American Political Science Association): 503-540.  Переиздано в Keohane 1989, Ch. 3.

Keohane, Robert O. 1984. After Hegemony: Cooperation and Discord in the World Political Economy. Princeton:  Princeton University Press.

Keohane, Robert O., ed. 1986a. Neorealism and Its Critics. New York: Columbia University Press.

Keohane, Robert O. 1986b. Reciprocity in International Relations.  International Organization 27-1 (winter): 1-27.

Keohane, Robert O. 1989. International Institutions and State Power. Boulder: Westview Press.

Keohane, Robert O. 1993. Institutional Theory and the Realist Challenge after the Cold War. В книге Baldwin, ed., 1993: 269-300.

Keohane, Robert O. and Marc L. Levy. 1996. Institutions for Environmental Aid: Pitfalls and Promise. Cambridge: MIT Press.

Keohane, Robert O. and Lisa L. Martin. 1995. The Promise of  Institutional Theory. International Security 20-1 (summer): 39-51.

Keohane, Robert O. and Helen V. Milner. 1996. Internationalization and Domestic Policy. New York: Cambridge University Press. 

Keohane, Robert O. and Joseph S. Nye. Jr. 1972. Transnational Relation and World Politics. Cambridge: Harvard University Press.

Keohane, Robert O. and Joseph S. Nye. Jr. 1977. Power and Interdependence: World Politics in Transition. Boston: Little Brown. 2nd edition, 1989 Glenview. IL: Scott Forcsman and Co.). 3rd edition, 2001 (New York: Addison-Wesley Longman).

Keohane, Robert O. and Joseph S. Nye. Jr. 1987. Power and Interdependence Revisited. International Organization 41-4 (autumn): 725-753.

Keohane, Robert O. and Joseph S. Nye, and Stanley Hoffman. 1993. After the Cold War: International Institutions and State Strategies in Europe, 1989-1991. Cambridge: Harvard University Press.

King, Gary, Robert O. Keohane and Sidney Verba. 1994. Designing Social Inquiry: Scientific Inference in Qualitative Research. Princeton:  Princeton University Press.

Kitschelt, Herbert, Peter Lange, Gary Marks and John Stephens, eds. 1999. Continuity and Change in Contemporary Capitalism. Cambridge: Cambridge University Press.

Koh, Harold Honju. 1998. Bringing International Law Home. 35 Houston Law Review: 623.

Kratochwil, Friedrich V. 1989. Rules, Norms and Decisions: On the Conditions of Practical and Legal Reasoning in International Relations and Domestic Affairs. Cambridge: Cambridge University Press.

Kruzel, Joseph and James N. Rosenau, eds. 1989. Understanding World Politics. Lexington, Mass: Lexington Books: 403-415.

Legro, Jeffrey. 1995. Cooperation Under Fire: Anglo-German Restraint During World War II. Ithaca, NY: Cornell University Press. 

March, James G. and Johan Olsen. 1995. Democratic Governance. New York: Free Press.          

March, James G. and Johan Olsen. 1999. The Institutional Dynamics of International Political Orders. В книге Katzenstein et al. 1999: 303-329.

Martin, Lisa L. 2000. Democratic Commitments: Legislatures and International Cooperation. Princeton:  Princeton University Press.

Mearsheimer, John J. 1994/95. The False Promise of International Institutions. International Security 19-3 (winter): 5-49.

Milner, Helen V. 1988. Resisting Protectionism: Global Industries and Politics of International Trade. Princeton:  Princeton University Press.

Milner, Helen V. 1997. Interests, Institutions and Information: Domestic Politics and International Relations. Princeton:  Princeton University Press.

Mitchell, Ronald B. 1994. Intentional Oil Pollution at Sea: Environmental Policy and Treaty Compliance. Cambridge: MIT Press.

Moravcsik, Andrew. 1997. Taking Preferences Seriously: A Liberal Theory of International Politics. International Organization 51-4: 513-553.

Moravcsik, Andrew. 1998. The Choice for Europe: Social Purpose and State Power from Messina to Maastricht. Ithaca: Cornell University Press.

Morgentau, Hans J. 1948. Politics Among Nations: The Struggle for Power and Peace/ New York: Knopf. Имеется также множество последующих изданий этой книги.

Mosley, Layna. 2000. Room to Move: International Financial Markets and National Welfare States. International Organization 54-1 (autumn): 737-773.

Nau, Henry R. 1990. The Myth of America's Decline: Leading the World Economy into the 1990s. Oxford: Oxford University Press.

Nye, Joseph S. 1990.Bound to Lead: The Changing Nature of American Power/ New York: Basic Books.

Owen, John Malloy. 1997. Liberal Peace, Liberal War: American Politics and International Security. Ithaca, NY: Cornell University Press. 

Philpott, Daniel. 2001. Revolutions in Sovereignty: How Ideas Shaped Modern International Relations. Princeton:  Princeton University Press.

Risse, Thomas, Stephen C. Ropp and Kathryn Sikkink, eds. 1999. The Power of Human Rights: International Norms and Domestic Change. Cambridge: Cambridge University Press.

Ruggie, John Gerard. 1998. Constructing the World Polity: Essays on International Institutionalization. London: Routledge.

Ruggie, John Gerard. 1999. What Makes the World Hang Together? Neo-Utilitarianism and the Social Constructivist Challenge. В книге Katzenstein et al. 1999: 215-245.

Shepsle, Kenneth A. 1986. Institutional Equilibrium and Equilibrium Institutions. В книге Herbert F. Weisberg ed., Political Science: The Science of Politics. New York: Agathon: 51-81.

Simmons, Beth A. 1994. Who Adjust? Domestic Sources of Foreign Economic Policy During the Interwar Years. Princeton:  Princeton University Press.

Simmons, Beth A. 2000. International Law and State Behavior: Commitment and Compliance in International Monetary Affairs. American Political Science Review 94-4 (December): 819-836.

Simon, Herbert A. 1996. The Sciences of the Artificial. Cambridge: MIT Press.

Slaughter, Anne-Marie. 1995. Law in a World of Liberal States. European Journal of International Law 6 (December): 503-538.

Slaughter, Anne-Marie, Andrew S. Tulumello and Stepan Wood. 1998. International Law and International Relations Theory: A New Generation of Interdisciplinary Scholarship. 92 American Journal of International Law. 367.

Stone, Randall W. 1996. Satellites and Commissars: Strategy and Conflict in the Politics of Soviet Bloc Trade. Princeton:  Princeton University Press.

Tickner, J. Ann. 1987. Self-Reliance versus Power Politics: The American and Indian Experiences in Building Nation State. New York: Columbia University Press.

Vernon, Raymond. 1971. Sovereignty at Bay: The Multinational Spread of US Enterprises. New York: Basic Books.

Waltz, Kenneth N. 1967. Foreign Policy and Democratic Politics: the American and British Experience. Boston: Little-Brown.

Waltz, Kenneth N.1979. Theory of International Politics. Reading, MA: Addison-Wesley.

Wendt, Alexander. 1999. Social Theory of International Politics. Cambridge: Cambridge University Press.

Wight, Martin. 1992. International Theory: the Three Traditions. New York: Holmes and Meier.

Yoffie, David B. Power and Protectionism: Strategies of the Newly Industrializing Countries. New York: Columbia University Press.

Zakaria, Fareed. 1998. From Wealth to Power: the Unusual Origins of America's World Role. Princeton:  Princeton University Press.
 
Свежие публикации

Top!