Воскресенье, 19 Ноябрь 2017
ПЕРВЫЙ В РОССИИ САЙТ, ПОСВЯЩЕННЫЙ МИРОВОЙ ПОЛИТИКЕ
 
Главная arrow Работы студентов и аспирантов arrow И. Валлерстайн Подъем и будущий закат мировой капиталистической системы: концепции срав-ного анализа

МИРОВАЯ ПОЛИТИКА: ИСТОРИЯ, ТЕОРИЯ, ПЕРСПЕКТИВЫ


Дискуссионная трибуна
Мировая политика в лицах
Лидерство в мировой политике
Геополитические доктрины
 
Материалы
Библиотека
Сравнительная политология
Теория Мирового Политического Процесса
Работы студентов и аспирантов
 
Поиск по сайту
Авторизация





Забыли пароль?
Статистика
посетителей: 1293862
И. Валлерстайн Подъем и будущий закат мировой капиталистической системы: концепции срав-ного анализа Версия для печати Отправить на e-mail
Вторник, 15 Август 2006
Wallerstain I. Rise and demise of the World Capitalist System: Concepts for Comparative Analisys. // Comparative Studies in Society and History, Vol. 16, No. 4 (Sep., 1974), pp. 387-415. Перевод выполнен студентами кафедры мировой и российской политики  Ващенко В., Литвиновой И. и Кассировой Ю. под редакцией ассистента кафедры, к.п.н., Чихарева И.А.

Подъем и будущий закат мировой капиталистической системы: концепции сравнительного анализа
Иммануил Валлерстайн
Происходивший в рамках капиталистической мировой экономики рост промышленного сектора производства, так называемая «промышленная революция», сопровождался появлением чрезвычайно сильного направления мысли, которое определяло эти изменения как процесс одновременно и органического развития, и прогресса. Были те, кто считал эти экономические процессы и сопутствующие изменения в социальной организации некоей предпоследней ступенью мирового развития, наступление финальной стадии которого была лишь вопросом времени. В их число входили столь разнородные мыслители, как Сен-Симон, Конт, Гегель, Вебер, Дюркгейм. А затем появились критики, наиболее заметным из которых был Маркс, которые считали, что реальность девятнадцатого века была лишь третьей от конца стадией развития, что капиталистический мир должен будет познать катастрофическую политическую революцию, которая затем приведет в свое время к последней социетальной форме, в данном случае – к бесклассовому обществу.

Одной из наиболее сильных сторон марксизма было то, что будучи оппозиционной и, следовательно, критической доктриной, он обращал внимание не просто на противоречия системы, но также и противоречия ее идеологов, обращаясь к эмпирическим свидетельствам исторической реальности, которые показывали неуместность моделей, предложенных для объяснения мира социального. Марксистские критики видели в абстрактных моделях конкретное рационалистическое объяснение, и они обосновывали свои положения фундаментально, показав неспособность своих оппонентов анализировать социальное целое. Как об этом писал Лукач, «Не господство экономических мотивов в объяснении истории решающим обра­зом отличает марксизм от буржуазной науки, а точка зрения тотальности»[1].

В середине двадцатого столетия доминирующая в странах ядра теория развития капиталистической мировой экономики не добавила много (существенно) нового к теоретизированиям живших в девятнадцатом веке основоположников этого метода анализа, кроме применения к моделям количественных методов и еще большего их абстрагирования с целью объяснения дальнейших отклонений от эмпирических ожиданий.

Изъяны таких моделей были много раз и со многих точек зрения показаны. Я процитирую только одного критика, не марксиста, Роберта Нисбета, чьи очень убедительные размышления по поводу того, что он называет «западной теорией развития», заканчиваются таким резюме:
[Мы] обращаемся к истории, и только к истории, если мы ищем реальные причины, источники и условия явных изменений моделей и структур общества. Однако в современной социальной теории мы не найдем объяснения изменений в тех исследованиях, которые абстрагированы от истории; будь то исследования малых групп в социальной лаборатории, групповой динамики в целом, многоступенчатые эксперименты в области социального взаимодействия или математический анализ так называемых социальных систем. Также мы не найдем источников изменений в современных работах, возрождающих компаративный метод с его идущей вверх лестницей культурных различий и сходств, собранных из всех пространств и времен.[2]

Должны ли мы в таком случае обратиться к критическим школам, в частности марксизму, чтобы получить лучшее представление о социальной реальности? В принципе да; на практике существует много различных, часто противоречащих друг другу, версий «марксизма». Но что является более существенным, так это тот факт, что во многих странах марксизм сейчас является официальной государственной доктриной. Марксизм больше не является исключительно оппозиционным учением, как это было в девятнадцатом веке.

Судьба официальных доктрин такова, что они испытывают постоянное социальное давление, ведущее к догматизму и апологетике, которому трудно, хотя отнюдь не невозможно противостоять, а потому часто попадают в тот же интеллектуальный тупик внеисторического построения моделей. Здесь наиболее уместна критика Фернана Броделя:
Марксизм – это целое собрание моделей… Я протестую…, в большей или меньшей степени не против модели, а против того способа, каким люди посчитали себя вправе ее использовать. Гениальность Маркса, секрет его устойчивого влияния состоит в том, что он первым сконструировал настоящие социальные модели, начиная с долгосрочных. Эти модели были перманентно зафиксированы в своей простоте; им была дана сила закона, и они рассматривались как готовые автоматические объяснения, применимые везде и ко всем обществам… таким образом была скована творческая сила самого мощного метода социального анализа последнего столетия. Он сможет вновь обрести свою силу и жизнеспособность только в долгосрочной перспективе.[3]

Ничто не иллюстрирует искажения, присущие неисторическим моделям социального изменения, лучше, чем дилеммы, вызываемые концепцией стадий развития. Если мы рассматриваем социальные трансформации в течение длительного периода исторического времени («долгосрочные», по Броделю), и если нам нужно дать объяснение как преемственности, так и трансформации, тогда мы должны логически разделить длительный период на сегменты для того, чтобы наблюдать структурные изменения от времени А до времени Б. Эти сегменты, однако же, в реальности являются не дискретными, а непрерывными; следовательно, они являются «стадиями» в «развитии» социальной структуры, развитии, которое мы определяем, тем не менее, не a priori, а a posteriori. То есть мы не можем конкретно предсказать будущее, но мы можем предсказать прошлое.

Наиболее важной проблемой при сравнении «стадий» является определение единиц, по отношению к которым «стадии» являются синхронными описаниями («идеальных типов», если хотите). И фундаментальной ошибкой неисторической социальной науки (включая неисторические версии марксизма) является превращение частей целого в такие единицы и затем сравнение этих материализованных структур.

Например, мы можем взять виды сельскохозяйственного производства и определить их как натуральное хозяйство и товарное производство. Затем мы можем рассмотреть их как сущности, которые являются «стадиями» развития. Мы можем говорить о решениях групп крестьян перейти от одной к другой. Мы можем описать другие частные сущности, такие как государства, заключающими внутри себя две отдельные «экономики», каждая из которых построена на одном из видов сельскохозяйственного производства. Если мы предпримем все эти последовательные шаги, каждый из которых является неверным, мы придем к вводящей в заблуждение концепции «двойной экономики», как и сделали многие либеральные экономисты, занимающиеся так называемыми неразвитыми странами. Что еще хуже, мы можем при неправильном прочтении превратить историю Британии в набор универсальных «стадий», как делает Ростоу.

Ученые-марксисты часто попадали в ту же самую ловушку. Если мы возьмем способы оплаты сельскохозяйственного труда и противопоставим «феодальный» способ, при котором работнику позволяется сохранить для пропитания часть произведенной им сельскохозяйственной продукции, с капиталистическим, при котором тот же работник отдает всю свою продукцию землевладельцу, получая обратно часть в виде заработной платы, мы можем рассматривать два эти способа как «стадии» развития. Мы можем говорить о заинтересованности «феодальных» землевладельцев в препятствовании превращению их формы расчетов в систему заработной платы. Тогда мы можем объяснить тот факт, что в двадцатом веке частная сущность, скажем, государство в Латинской Америке, все еще не индустриализировалось, как следствие доминирования в нем таких земельных хозяев. Если мы предпримем все эти последовательные шаги, каждый из которых является неверным, мы придем к вводящей в заблуждение концепции «государства, в котором доминируют феодальные элементы», как будто такое может существовать в капиталистической мировой экономике. Но, как ясно показал Андре Гундер Франк, такой миф долгое время доминировал в «традиционной марксистской» мысли Латинской Америки.[4]

Неправильное определение сущностей, которые сравниваются, не только ведет нас к ложным концепциям, но и создает несуществующую проблему: могут ли стадии пропускаться? Этот вопрос имеет логическое значение, только если у нас есть «стадии», которые сосуществуют в рамках единого эмпирического пространства. Если в рамках капиталистической мировой экономики мы характеризуем одно государство как феодальное, другое – как капиталистическое, а третье – как социалистическое, тогда и только тогда можем мы ставить вопрос: может ли страна «перепрыгнуть» из феодальной в капиталистическую стадию национального развития, не «проходя через капитализм»?

Но если не существует такой вещи, как «национальное развитие» (если под этим мы понимаем естественную историю), и если адекватной сущностью для сравнения является мировая система, тогда проблема перепрыгивания стадий – нонсенс. Если стадию можно пропустить, то это не стадия. И мы узнаем это a posteriori.

Если мы будем говорить о стадиях – а мы должны говорить о стадиях – то это должны быть стадии социальных систем, т.е. целостностей. А единственными целостностями, которые существуют или исторически существовали, являются мини-системы и мировые системы, и в течение девятнадцатого и двадцатого веков существовала только одна мировая система, капиталистическая мировая экономика.

Мы берем в качестве определяющей характеристики социальной системы существование внутри нее разделения труда, так что различные сектора или области в рамках системы зависят от экономического обмена друг с другом для беспрепятственного и непрерывного удовлетворения нужд области. Такой экономический обмен вполне очевидно может существовать без общей политической структуры и еще более очевидно – без единой культуры.

Мини-система является такой единицей, в рамках которой имеется полное разделение труда и единая культурная оболочка. Такие системы можно обнаружить лишь в очень примитивных земледельческих или живущих охотой и собирательством обществах. Такие мини-системы больше не существуют в мире. Более того, в прошлом их было меньше, чем принято полагать, так как любая из таких систем, будучи связана с империей выплатой дани как «цены защиты»[5], тем самым переставала быть «системой», не имея больше замкнутого разделения труда. Для такой области выплата дани означала переход, говоря словами Поланьи, от обоюдной экономики к участию в более крупной перераспределительной экономике.[6]

Если оставить в стороне ныне исчезнувшие мини-системы, то единственным видом социальной системы является мировая система, которую мы определяем очень просто – как комплекс с единым разделением труда и многочисленными культурными системами. Из этого логически следует, что возможны два типа такой мировой системы – с общей политической системой и без нее. Мы определим их соответственно как мировую империю и мировую экономику.

Эмпирически можно установить, что мировые экономики исторически были нестабильными структурами, которые приводили либо к дезинтеграции, либо к завоеванию, осуществляемому одной из групп, и, следовательно, трансформации в мировую империю. Примерами таких мировых империй, возникших из мировых экономик, являются все так называемые великие цивилизации древнего мира, такие как Китай, Египет, Рим (каждый в определенный период истории). С другой стороны, так называемые империи девятнадцатого века, такие как Великобритания и Франция, были отнюдь не мировыми империями, а национальными государствами с колониальными придатками, действующими в рамках мировой экономики.
 
Мировые империи изначально имели перераспределительную экономику. Без сомнения, они породили группы торговцев, которые занялись экономическим обменом (в первую очередь, дальней торговлей), но такие группы, насколько бы велики они ни были, являлись небольшой частью экономики в целом и не определяли решающим образом ее судьбу. Такая дальняя торговля, как утверждает Поланьи, была «управляемой торговлей», а не рыночной торговлей, так как использовала «торговые порты».

Только с появлением современной мировой экономики в Европе шестнадцатого века мы видим полное развитие и экономическое доминирование рыночной торговли. Это была система, называемая капитализмом. Капитализм и мировая экономика (то есть единое разделение труда, но многочисленные политические единицы и культуры) являются разными сторонами одной монеты. Одна не вызывает другую. Они просто описывают один и тот же неделимый феномен с помощью разных характеристик.

Как и почему так случилось, что конкретная мировая экономика Европы шестнадцатого века не превратилась в перераспределительную мировую империю, а развилась именно как капиталистическая мировая экономика, я объяснял в другом месте.[7] Происхождение этого всемирно-исторического поворотного момента не имеет отношения к проблемам, затрагиваемым в данной работе, которая скорее касается того, каким концептуальным аппаратом пользоваться при анализе развития в рамках именно этой капиталистической мировой экономики.

Поэтому давайте обратимся к капиталистической мировой экономике. Мы будем пытаться решить две псевдопроблемы, порожденные ловушкой, состоящей в отказе от анализа целостностей: так называемую живучесть феодальных форм и так называемое создание социалистических систем. Поступая так, мы предложим альтернативную модель проведения сравнительного анализа, имеющую свои корни в исторически специфической целостности, какой является мировая капиталистическая экономика. Таким образом мы надеемся продемонстрировать, что быть исторически специфичным не означает неспособности быть аналитически всеобщим. Наоборот, единственный путь к номотетическим предположениям проходит через исторически конкретное, так же как в космологии единственный путь к теории законов, управляющих вселенной, проходит через конкретный анализ исторической эволюции этой конкретной вселенной.[8]

Что касается дебатов о феодализме, в качестве отправной точки мы берем концепцию Франка о «развитии экономической отсталости», которая состоит в том, что экономические структуры современных отсталых стран не являются такими формами, которые принимает традиционное общество при контакте с развитыми обществами, не являются ранней стадией в «переходе» к индустриализации. Скорее это результат вовлечения в мировую экономику как периферии, места добычи сырья, или, как Франк говорит о Чили, «отсталость… есть необходимый продукт четырех веков капитализма».[9]

Эта формулировка противоречит значительному количеству работ, написанных об отсталых странах в период 1950-70-х, литературы, которая искала факторы, объясняющие «развитие», в рамках несистемных образований, таких как «государства» или «культуры», и, предположительно найдя их, призывала к их имитации в отсталых регионах как пути к спасению.[10]
Теория Франка также противоречит, как мы уже заметили, общепринятой ортодоксальной версии марксизма, которая в течение долгого времени доминировала среди партий и в интеллектуальных кругах, например, в Латинской Америке. Этот старый «марксистский» взгляд на Латинскую Америку как на набор феодальных обществ, находящихся на более или менее предбуржуазной развития, пал под критикой Франка и многих других, как и перед политической реальностью, которую символизировала революция на Кубе и ее многочисленные последствия. Недавние исследования Латинской Америки имели своим центром концепцию «зависимости».[11]

Однако недавно Эрнесто Лакло совершил атаку на Франка, в рамках которой, принимая критику дуалистических доктрин, отказывался принять отнесение стран Латинской Америки к капиталистическим. Вместо этого Лакло заявляет, что «мировая капиталистическая система … включает, на уровне своего определения, различные способы производства». Он обвиняет Франка в смешении двух понятий: «капиталистического способа производства» и «участия в мировой капиталистической экономической системе».[12]

Конечно, если это проблема определения, то здесь не может быть никаких аргументов. Но тогда полемика едва ли является полезной, т.к. она сводится к вопросу семантики. Более того, Лакло настаивает на том, что это определение принадлежит не ему, а Марксу, что является более спорным. Роза Люксембург указала на ключевой момент неясности и непоследовательности Маркса в этом конкретном споре, неясности, которая позволяет и Франку, и Лакло ссылаться в своих размышлениях на Маркса:
Примечательно, что Маркс детально разбирал процесс присвоения некапиталистических средств производства [N.B., Люксембург говорит о первичных продуктах, производимых на периферийных территориях в условиях подневольного труда – И.В.], как и превращение крестьян в капиталистический пролетариат. Глава XXIV «Капитала», т.1, посвящена описанию происхождения английского пролетариата, капиталистического сельскохозяйственного класса арендаторов и индустриального капитала, с особенным упором на ограбление колониальных стран европейским капиталом. Но мы должны помнить, что все это рассматривается исключительно с точки зрения так называемого первоначального накопления. Для Маркса эти процессы являются второстепенными, просто иллюстрирующими генезис капитала, его первое появление в мире; они являются, как считалось, муками, с которыми капиталистический способ производства рождался из феодального общества. Как только он подходит к анализу капиталистического процесса производства и циркуляции, он вновь подтверждает всеобщее и всеобъемлющее превосходство капиталистического производства [N.B., то есть производства, основанного на оплачиваемом труде – И.В.].[13]
 
В конце концов, в данном споре присутствует реальная проблема. Это та же реальная проблема, какая лежала в основе дебатов между Морисом Доббом и Полом Суизи начала 1950-х гг. о «переходе от феодализма к капитализму», который происходил в раннее Новое время в Европе.[14] Эта реальная проблема, на мой взгляд, касается подходящей единицы для анализа, предпринимаемого с целью сравнения. В целом, хотя ни Суизи, ни Франк не говорят об этом достаточно ясно, и хотя Добб и Лакло могут указать на тексты Маркса, которые, как кажется, ясно указывают на то, что они более последовательно придерживаются аргументов Маркса, мне кажется, что Суизи и Франк лучше следуют если не букве[15], то духу Маркса, и что, если оставить самого Маркса в стороне, они приводят нас ближе к пониманию того, что на самом деле происходило и происходит, чем их оппоненты.
 
Какова та модель, одновременно аналитическая и историческая, которую конструирует Лакло? Сущность проблемы состоит в существовании свободного труда как определяющей характеристики капиталистического способа производства:
Фундаментальное экономическое отношение капитализма создается свободной продажей работником своей рабочей силы, необходимым предшествующим условием для чего является потеря непосредственным производителем права собственности на средства производства… Если теперь мы противопоставим утверждению Франка о том, что социально-экономические комплексы Латинской Америки были капиталистическими со времен Великих географических открытий… доступные сейчас эмпирические свидетельства, мы должны прийти к заключению, что тезис о «капитализме» не выдерживает критики. В регионах с плотным местным населением – Мексике, Перу, Боливии или Гватемале – прямые производители не были лишены собственности на средства производства, в то время как внеэкономическое принуждение с целью максимизации различных систем трудовой повинности … постепенно усиливалось. На плантациях Вест-Индии экономика базировалась на способе производства, состоящем в труде рабов, в то время как в зонах шахт развились скрытые формы рабства и других типов принудительного труда, которые не имели ни малейшего сходства с формирование капиталистического пролетариата.[16]
 
Вот как вкратце обстоит дело. В Западной Европе, по крайней мере, в Англии, начиная с конца семнадцатого века, были в основном безземельные, получающие заработную плату работники. В Латинской Америке, тогда и в некоторой степени еще и сейчас, работники были не пролетариями, а рабами «серфов». Если есть пролетариат, есть и капитализм. Разумеется. Несомненно. Но является ли Англия, или Мексика, или Вест-Индия единицей анализа? Имеет ли каждая из них свой «способ производства»? Или же единицей является (для шестнадцатого – восемнадцатого веков) европейская мироэкономика, включающая Англию и Мексику, в этом случае каким был «способ производства» в этой мировой экономике?
Перед тем как мы дадим наш ответ на этот вопрос, давайте обратимся к совсем другому спору, проходившему в 1960-х между Мао Цзэдуном и Лю Шаочи о том, была ли Китайская Народная Республика «социалистическим государством». У этого спора длительная предыстория в развивающейся мысли марксистских партий.
 
Маркс, как часто отмечалось, не говорил практически ничего о послереволюционном политическом процессе. Энгельс в своих очень поздних работах писал о «диктатуре пролетариата». На долю Ленина выпала разработка теории такой «диктатуры», он это сделал в своем памфлете «Государство и революция», опубликованном незадолго до большевистского переворота в России, в августе 1917 г.Приход к власти большевиков привел к многочисленным дебатам относительно природы основанного режима. В советской общественной мысли произошло теоретическое разделение «социализма» и «коммунизма» как двух стадий исторического развития, первая из которых могла быть реализована в настоящем, а вторая – в будущем. В 1936 г. Сталин объявил, что СССР стал социалистическим (но еще не коммунистическим) государством. Таким образом, мы теперь твердо установили три стадии, следующие за буржуазным режимом: послереволюционное правительство, социалистическое государство и затем коммунизм. Когда после Второй Мировой войны различные режимы, управляемые коммунистической партией, устанавливались в различных государствах Восточной Европы, эти режимы объявлялись «народными демократиями», это было новое имя, данное послереволюционной первой стадии. Позднее некоторые из этих стран, например Чехословакия, заявили, что они перешли на вторую стадию, став социалистическими республиками.
 
В 1961г. 22-й съезд КПСС изобрел четвертую стадию в развитии социалистического государства - между бывшими второй и третьей стадиями - стадию «социалистического государства», «государства всего народа», стадию, которую, как предполагалось, СССР на тот момент достиг. В программе съезда утверждалось, что «государство всего народа», будет существовать до полной победы коммунизма».[17] Один из ее толкователей выделил «главную отличительную черту этой стадии»: «Государство всего народа является первым в истории мира государством, где не существует классовой борьбы, которой нужно противостоять, и где, следовательно, не существует доминирования какого-то одного класса и подавления одного класса другим».[18]
 
Одним из первых изменений, знаменующих зарождавшиеся разногласия между КПСС и Коммунистической партией Китая в 1950-е годы, стали идеологические споры, в центре которых был вопрос о постепенном движении к коммунизму. Советские ученые говорили о том, что различные социалистические государства будут постепенно, по отдельности друг от друга преодолевать стадии развития на пути к коммунизму, в то время как КПК настаивала на том, что этот процесс должен проходить единовременно во всех государствах.
 
Как мы видим, эти дебаты о «стадиях» неявным образом привели к тому, что встал вопрос о единицах анализа, потому что позиции Китая и СССР по данному вопросу очень сильно разнились. Так, к примеру, в Китае также настаивали на том, что коммунизм – это характеристика не отдельного национального государства, а мировой экономики в целом. Этот идеологический вопрос в дальнейшем долго обсуждался в Китае. Известно, что эти непрекращающиеся дискуссии в конечном счете привели к Культурной революции.
 
Одним из следствий этих дебатов о «стадиях» был вопрос о том, продолжалась или нет классовая борьба в послереволюционных государствах до достижения ими коммунизма. Итак, на 22-м съезде КПСС в 1961 году было утверждено положение о том, что СССР является государством, в котором не существует классового антагонизма. В 1957 году Мао Цзэдун, выступая, с докладом « О корректном разрешении противоречий между людьми», не говорил об обстановке в СССР, но касательно Китая выразился следующим образом:
Классовая борьба вовсе не закончена…Она продолжится, она будет долгой и мучительной и в определенный момент максимально обостриться …марксисты до сих пор составляют меньшинство среди всего населения в целом, также, как и в среде интеллектуалов. Потому борьба и самого марксизма за право на существование и развитие должна продолжаться… Такие войны никогда не закончатся. Это истинный закон развития, который естественным образом определит и судьбу самого марксизма.[19]
 
Но если такие войны никогда не закончатся, то многие из поверхностных обобщений о количестве стадий, которые должны преодолевать в своем развитии государства, фактически теряют смысл.
Во время Культурной революции утверждалось, что доклад Мао Цзэдуна «О корректном разрешении противоречий между людьми» «полностью отвергает теорию «отмирания классовой борьбы», отстаиваемую Лю Шаочи…»[20] В частности, Мао говорит, что «исключение системы частной собственности и классовой эксплуатации путем социалистической трансформации и полное исчезновение борьбы в политической и идеологической сферах – это не одно и то же.[21]
 
Мао считает, что даже тогда, когда достигнута политическая (то есть когда установлена (диктатура пролетариата) и осуществлена экономическая трансформация (т.е. запрещена частная собственность на средства производства), революция отнюдь не завершена. Революция - не событие, а процесс. Этот процесс Мао именует также «социалистическим обществом» - несколько некорректное словосочетание – «социалистическое общество занимает очень долгий период по времени».[22] Более того, следующее утверждение китайского лидера таково: « Классы и классовая борьба должны и будут существовать на протяжении всего периода «социалистического общества ».[23] Десятый пленум 8-го Центрального комитета КПК, собиравшийся 24-27 сентября 1962 г., одобрив взгляды Мао, опустил словосочетание «социалистическое общество», вместо этого говоря об «историческом периоде пролетарской революции и диктатуры пролетариата,… историческом периоде перехода от капитализма к коммунизму», который, как говорилось, «будет продолжаться десятки лет или даже больше», и в течение которого «существует классовая борьба между пролетариатом и буржуазией и борьба между социалистическим и капиталистическим путями развития».[24]
 
Мы не располагаем прямыми контраргументами Лю на этот счет. Однако мы можем рассмотреть как выражение альтернативной позиции недавно опубликованный в СССР анализ взаимоотношений социалистической системы и международного развития. Там указывается, что в какой-то точно не определенный момент в послевоенное время «социализм перерос границы одной страны и превратился в мировую систему».[25] Далее: «…капитализм, возникший в 16 веке, «дорос» до состояния мировой экономической системы только в 19 веке. 300 лет ушло на то, чтобы буржуазные революции наконец-то положили конец феодальной элите. Социализму же потребовалось всего 30-40 лет на то, чтобы создать силы, которые бы двигали построение новой мировой системы».[26] Наконец, в данной книге говорится о «международном капиталистическом разделении труда»[27] и «международной социалистической кооперации труда»[28] как о двух различных феноменах. Автор не принимает совершенно противоположную точку зрения китайских ученых по этому вопросу, поэтому приходит к следующему заключению: «Союз социалистических стран на пути своего развития встречал серьезные препятствия в лице правительства Китайской республики, которое решило придерживаться отличного от общего курса» и приписывает это «властному шовинизму Мао Цзэдуна и его окружения ».[29]
 
Давайте присмотримся еще раз, насколько контрастны эти две позиции. Мао Цзэдун настаивает на рассмотрении стадии «социалистического государства» как процесса, а не как структуры или организации. Он рассматривает мировую систему в целом, как некую неделимую совокупность государств, в которой нет различий на что-то «капиталистическое» и что-то «социалистическое». Советские ученые основывают свой анализ на положении, утверждающем наличие двух сосуществующих бок о бок мировых системах.
 
Но можем ли мы как-то использовать вышеозначенные идеи, высказанные китайскими и советскими учеными, отталкиваясь от общепринятого набора концепций, чтобы проанализировать функционирование капиталистической мировой экономической системы?
Начнем с того, как можно продемонстрировать наличие единого разделения труда. Мы можем рассматривать разделение труда как некую решетку, ячейки которой взаимосвязаны и взаимозависимы. Экономические акторы – ячейки этой решетки, в своем взаимодействии основываются на некотором убеждении (обычно редко воспринимаемом отдельным индивидом), что вся совокупность их наиболее существенных потребностей – т.е. нужды в пище, защите, отдыхе – будут удовлетворены по прошествии какого-то периода времени в результате их же собственной производительной деятельности и обмена. Решетка наименьшего размера, которая сможет в целом удовлетворить ожидания абсолютного большинства в рамках этих связей, составляет единое разделение труда.
 
Почему же небольшие сельскохозяйственные общности, чьи связи с внешним миром ограничиваются лишь ежегодной выплатой дани, не составляют единого разделения труда? Дело в том, что производители, составляющие подобную общность, вынуждены сообщаться с внешним миром, поскольку им необходимо обеспечивать собственную безопасность (т.е. потребность данной общности в безопасности может быть удовлетворена только при помощи акторов, находящихся вовне). Лишь та решетка, которая полностью удовлетворяет потребности акторов - т.е. ячеек, ее составляющих, в рамках собственных граней, образует единое разделение труда.
 
Элементы одной системы могут быть также связаны с элементами, находящимися вне системы, посредством обмена. Форма такого обмена весьма ограничена. Элементы двух систем участвуют в обмене ценностями, т.е. один элемент может экспортировать другому то, что в его системе считается социально менее значимым (недорогое) в обмен на то, что в его системе считается социально более значимым (дорогостоящим).
 
Таким образом, капиталистическая экономическая система характеризуется тем, что в ее рамках происходит производство продукта. Производящийся продукт предназначен для продажи на рынке; тот, кто производит (объект) должен представлять себе, какую максимальную прибыль он может получить. В такой системе производство будет расширяться до тех пор и до той степени, пока оно остается прибыльным, и производители постоянно совершенствуют способы производства продукта, чтобы увеличить прибыль. Классики политэкономии считают, что стремиться к увеличению прибыли – это «естественное» состояние человека. Антропологи и марксисты убеждают в том, что данный способ производства – лишь один из нескольких возможных.
Та как интеллектуальный спор между марксистами и либералами продолжается в эпоху индустриальной революции, наблюдалась тенденция к фактическому смешению индустриализма и капитализма. В частности, это выразилось в том, что либералы после 1945 года не могли объяснить, как некапиталистическое общество так быстро индустриализовалось. В итоге решили, что «индустриальное общество» может воплощаться и в форме либерального капитализма и в форме социализма – эти два варианта в какой-то момент должны сойтись. Эту точку зрения поддерживал Раймон Арон.[30] В среде марксистов также возникла путаница, исследователи не могли прийти к единому мнению, какая модель производства преобладала в Европе с шестнадцатого по восемнадцатый века перед индустриальной революцией. Многие марксисты говорили о «переходном периоде» – это «сырая», непроработанная концепция, в ней много неясных деталей. К примеру, непонятно, почему этот переход совершался со столь разной скоростью и в столь разное время в различных странах.[31]
 
Маркс справлялся с этой дилеммой, различая «торговый капитализм» и «промышленный капитализм». Не очень удачное различие, поскольку оно ведет к неясным заключениям, вроде тех, которое делает Морис Добб, когда говорит о «переходном» периоде:
Но почему мы вообще говорим об этой стадии как о капиталистической? Работники в основном не были пролетариями: то есть они не были отчуждены ни от инструментов производства, ни, во многих случаях, от участков земли. Капиталист тогда еще оставался по преимуществу торговцем, который не контролировал производство напрямую и не устанавливал дисциплину в среде рабочих - ремесленников, причем последние трудились в семейных предприятиях (объединениях), и удерживали значительную долю независимости (хотя и сокращающейся).[32]
 
Мы можем спросить: почему, действительно? Особенно если мы вспомним, насколько Добб несколькими страницами ранее делает акцент на капитализме как способе производства – как в таком случае капиталист может быть главным образом торговцем? – на концентрации такой собственности в руках немногих и на том факте, что капитализм не является синонимом частного предпринимательства, капитализм отличается от системы, при которой собственники являются «мелкими сельскими производителями или ремесленниками». Добб также говорит о том, что определяющей чертой системы частной собственности в условиях капитализма является то, что некоторые обязаны работать на тех, кто является владельцем, с тех пор, как сами лишаются собственности и доступа к средствам производства, и, следовательно, не имеют никаких других средств к существованию.[33] Учитывая это противоречие, ответ, который Добб дает на свой собственный вопрос, на мой взгляд, очень слаб: «Хотя правда то, что ситуацию в то время можно считать «переходным» периодом, и, следовательно, отношения между капиталом и наемными рабочими были недостаточно равны, они все-таки уже начинали приобретать свои характерные черты».[34]
 
Если капитализм – это форма производства, основанная на получении прибыли, нам следует посмотреть, действительно ли оно существовало. Очевидно, что оно существовало, причем в значительных масштабах, довольно – таки прочной форме. В большинстве же, своем, конечно, такое производство не являлось промышленным. Таким образом, в течение шестнадцатого – восемнадцатого веков в Европе (начиная от территории Польши на северо-востоке и включая огромнейшее пространства Западного полушария) образовалась мировая экономическая система с внутренним разделением труда и мировым рынком, на которых производилось в огромных количествах сельскохозяйственные продукты, предназначенные в дальнейшем для продажи и получения прибыли. Думаю, что удачнее всего будет назвать эту систему сельскохозяйственным капитализмом.
 
Это в таком случае решает проблемы, вытекающие из рассмотрения распространения наемного труда главной характеристики капитализма. Индивид не становится в меньшей степени капиталистом, эксплуатирующим работников, из-за того, что государство помогает ему в том, чтобы платить своим работником низкую зарплату и лишает этих рабочих права переходить к другому нанимателю. Рабство и так называемое «второе крепостное право» не должны считаться аномальными явлениями в рамках капиталистической системы. В условиях капитализма труд определенно становится товаром. В эру «сельскохозяйственного капитализма «заработная плата, выплачиваемая рабочим, является одним из методов рекрутирования и вознаграждения на рынке труда. Рабство, принудительное сельскохозяйственное производство, аренда труда – это альтернативные методы. Описание здесь причин, по которым различающиеся регионы мировой экономики имеют тенденцию специализироваться на разных сельскохозяйственных продуктах, было бы слишком длинным. Я сделал это в другой работе.[35]
 
Также необходимо заметить, что происходит специализация труда в различных географических регионах. Эта специализация во многом образуется благодаря попыткам экономических акторов избежать дополнительных рыночных операций, если только это не способствует максимизации их прибыли. Попытки этих акторов использовать нерыночные средства получения прибыли в самые короткие сроки приводят их к сотрудничеству с теми политическими объединениями, которые могут влиять на рынок, а именно – к национальным государствам.
 
В любом случае, капиталисты – землевладельцы и торговцы – обращаются к государству не только для того, чтобы получить освобождение от рыночных ограничений в своей экономической системе, но и для того , чтобы с помощью государства ввести новые, выгодные им ограничения на новом рынке, рынке европейской мироэкономики.
Благодаря ряду факторов – историческому, экологическому и географическому - северо-западная Европа могла наилучшим образом разнообразить свою сельскохозяйственную специализацию, и, плюс к этому, добавить определенные отрасли текстильного производства, кораблестроения, и производство металлических изделий. Северо-западная Европа превратилась в зону ядра мировой экономики, специализирующуюся на сельскохозяйственной продукции, где одобрялись и поощрялись такие, формы контроля за рабочими, как аренда труда и наемный труд. Что касается Восточной Европы и Западного полушария, то они являлись периферийными зонами, специализирующимися на экспорте зерна, дерева, сахара – все это также требовало использования рабского труда. Средиземноморская Европа – полупериферийная зона мировой экономической системы – специализировалось на дорогостоящих промышленных товарах, таких, как шелк, а также кредитно-денежных операциях, что в сельскохозяйственной сфере имело своим результатом издолье как способ контроля рабочей силы и малую долю экспорта в другие регионы.
 
Три структурные позиции в мировой экономике – центр, периферия и полупериферия - стабильно оформились к 1640 году. Почему конкретные области вошли в одну структуру, а не в другую – долгая история.[36] Интересы различных, локальных экономических группировок сошлись каким-то образом в Западной Европе, привели к развитию мощных государственных механизмов, и резко разошлись в периферийных зонах, способствуя таким образом ослаблению последних. Поскольку имелось различие в силах государственных аппаратов, возникла ситуация «неравного обмена»,[37] который навязывался сильными государствами слабым, государствами ядра – периферийным. Таким образом, капитализм выражается не только в накоплении прибавочного продукта, который собственник получает от рабочего, но и в накоплении всего прибавочного продукта мировой экономической системы странами ядра.
 
В раннее Средневековье, разумеется, существовала торговля. Но она была в основном либо «местной», на территории, которую можно назвать «расширенным» поместьем, или «дальней» торговлей предметами роскоши. Не существовало «крупной» торговли, торговли товарами первой необходимости между областями среднего размера , а следовательно – и производства, ориентированного на такие рынки. Позже в Средние века можно констатировать появление мировых экономик, одна из которых имела своим центром Венецию, вторая – Фландрию и Ганзу. По различным причинам, эти структуры подверглись упадку (экономическому, демографическому и экологическому) в период 1300-1450 гг. Только с созданием Европейского разделения труда после 1450 г. капитализм пустил глубокие корни.
 
Капитализм изначально был явлением мировой экономики, а не отдельных национальных государств. Неверно истолковывают ситуацию, когда говорят, что только в XX в. капитализм стал «всемирным», хотя это часто заявляется различными авторами, особенно марксистами. Типичным для такого направления является ответ Чарльза Беттельхейма на рассуждения Анри Эммануэля по поводу неравного обмена:
Тенденция к тому, что капиталистический способ производства становится всемирным, проявляется не только в создании группы национальных экономик, формирующих сложную и иерархическую структуру, включающую империалистический и подчиненный полюса, и не только в антагонистических взаимоотношениях, развивающихся между разными «национальными экономиками», но также в постоянном «переходе» государственных границ крупным капиталом (формирование «международного крупного капитала», «всемирных компаний» и т.д. …).[38]
 
Весь тон этих замечаний игнорирует тот факт, что капитал никогда не позволял государству ограничивать свои устремления национальными государственными границами в капиталистической мировой экономике, и что создание «национальных» барьеров – в общем, меркантилизм – исторически был защитным механизмом капиталистов тех стран, которые были на один уровень ниже сильнейших элементов системы. Так было в случае противостояния Англии и Нидерландов в 1660-1715 гг., Франции и Англии в 1715-1815, Германии и Британии в девятнадцатом веке, СССР и США в двадцатом. В процессе развития большое число стран создает национальные экономические барьеры, следствия которых часто простираются дальше их первоначальных целей. В этом последнем случае те же самые капиталисты, которые оказывали давление на национальные правительства с целью введения ограничений, затем обнаруживают, что эти ограничения сковывают их. Это не является «интернационализацией» «национального» капитала. Это – новое политическое требование представителей отдельных категорий капиталистических классов, которые искали новые возможности максимизировать свои прибыли.
 
Если это так, то какой смысл имеют разговоры о структурных позициях внутри этой экономики и о том, какое государство какую позицию занимает? И зачем говорить о трех позициях, вводя «полупериферию» наряду с широко используемыми понятиями ядра и периферии? Сильные госаппараты, сложившиеся в странах ядра, могли удовлетворить требования землевладельцев и торговцев, но они вовсе не являлись легко манипулируемыми марионетками, потому как очевидно, что любая организация, когда-либо созданная, имеет определенную автономию и защитные механизмы. Во-первых, она создает свой штат чиновников, чьи интересы реализуются путем усиления самой организации, на которую они работают. Так, и короли, и бюрократы едины в том, что стремятся остаться у власти и постоянно увеличивать свои доходы. Во-вторых, организации необходимо заключать конституционные договоры в рамках государств, подобные «сделки» ограничивают свободу маневров государственных управленцев. Концепция государства как «исполнительного комитета правящего класса» является правомерной, поэтому, только если мы будем учитывать, что исполнительные комитеты никогда не являются простыми отражениями воли своих избирателей, о чем хорошо знает каждый, кто когда-либо участвовал в любой организации.
 
Усиление государственных машин в странах ядра имеет своим прямым аналогом упадок государственных машин в периферийных странах. Упадок Польской монархии в шестнадцатом и семнадцатом веках является тому ярчайшим примером.[39] Тому есть две причины. В странах периферии интересы капиталистических землевладельцев противоречат интересам местной торговой буржуазии. Их интересы заключаются в поддержании открытой экономики с целью максимизации своей прибыли от торговли на мировых рынках (никаких экспортных ограничений и доступ к более дешевой промышленной продукции из стран ядра) и подавлении собственной торговой буржуазии в пользу иностранных купцов (которые не представляют политической угрозы на местном уровне). Таким образом, с точки зрения государства, коалиция, которая усиливала его в странах ядра, была абсолютно невозможна.
 
Вторая причина, которая становилась все более важной в течение истории современной миросистемы, заключается в том, что сила государственных аппаратов стран ядра является функцией слабости других государственных аппаратов. Следовательно, удел стран периферии – страдать от внешней интервенции в виде войн, переворотов и дипломатического давления.
Все это кажется вполне очевидным. Я повторяю это только для того, чтобы прояснить две позиции. Объяснить причины мощи того или иного государственного аппарата в терминах цивилизационно-культурного характера рационально возможным не представляется, но если исходить из того, какую структурирующую роль играет та или иная страна в системе мировой экономики, то сделать это нетрудно. Если быть точным, изначальная пригодность для той или иной роли часто определяется случайными преимуществами, имеющимися у той или иной страны, и «случайность» несомненно заключается отчасти в предшествующей истории, отчасти в текущем географическом положении. Но при наличии этих относительно незначительных случайностей именно действия сил на мировом рынке акцентируют различия, институционализируют их и делают возможным их преодоление в краткосрочной перспективе.
 
Структурные различия между центральной и периферийной частями мировой экономической системы, их сосуществование понять было бы невозможно, если бы не существовало полупериферии. Это является результатом не просто постановки произвольных разделительных точек на континууме характеристик. Наша логика не является чисто индуктивной, улавливающей наличие третьей категории путем сравнения показателей кривых. Она также является дедуктивной. Полупериферия необходима для того, чтобы капиталистическая мировая экономика развивалась постепенно, а не резкими скачками. Оба типа мировых систем, и мировая империя с перераспределительной экономикой, и мировая экономика с капиталистической рыночной экономической системой, естественным образом подразумевают неравное распределение доходов. Неизбежно возникает вопрос: как подобные «несправедливые» системы могут так долго существовать? Почему угнетаемое большинство элементарно не может подавить эксплуататоров, которые составляют меньшинство (причем диспропорция крайне велика)? Краткий анализ истории позволяет увидеть, что системы крайне редко сталкивались с восстаниями, которые бы носили масштабный характер. Хотя постоянно существовали внутренние разногласия, обычно проходило много времени, прежде чем накопление эрозии власти приводило к закату миросистемы, и зачастую внешняя сила была важнейшим фактором такого заката.
 
Существовало три основных механизма, которые позволяют мировым системам сохранять относительную политическую стабильность (в смысле выживания системы в целом, а не отдельных группировок, игравших главные роли в системе). Во-первых, это – концентрация военной силы в руках доминирующих сил. Степень ее безусловно варьируется в зависимости от технологического развития, и естественно, что существуют политические предпосылки для такой концентрации, но тем не менее, грубая сила несомненно является главной характеристикой, которую стоит рассматривать.
 
Во-вторых, происходило форсированное распространение идеологических установок на всю систему в целом. Я не имею в виду то, что часто называется «легитимацией» системы, потому что под этим термином подразумевали то, что низшая страта чувствует некую привязанность или преданность к правителям, а я сомневаюсь, чтобы это когда-либо было важным фактором для выживания миросистем. Имеется в виду то, насколько кадровый слой системы (я намеренно употребляю столь широкий термин) чувствовал, что его благополучие непременно зависит от выживания данной системы в целом и компетентности ее лидеров. Эти кадры не только распространяют мифы; именно они и верят в них.
 
Но ни сила, ни идеологическая преданность кадров не были бы достаточными, если бы не разделение большинства на более многочисленную нижнюю страту и меньшую среднюю. Как революционный призыв к поляризации как стратегии изменений, так и либеральная приверженность консенсусу как основа либеральной политики, отражают это предположение. Смысл его гораздо шире, чем предполагается анализом современных политических проблем. Нормальное состояние любого типа мировой системы – трехступенчатая классовая структура. В ином случае систему поражает дезинтеграция.
 
В мировой империи средней страте на самом деле отводится роль поддержания имеющей незначительную значимость торговли предметами роскоши, в то время как высшая страта концентрирует свои ресурсы на управлении военной машиной, которая может собирать дань, что является самым важным способом перераспределения прибавочного продукта. Тем не менее, предоставляя доступ к ограниченной части этого прибавочного продукта городским элементам, которые в обществах, предшествовавших современным, были единственными, кто мог принести политическую целостность изолированным кластерам первичных производителей, высшая страта эффективно откупалась от их потенциального лидерства в организованном перевороте. А отказывая в доступе к политическим правам этой торговой городской средней страте, она делала ее постоянно уязвимой для конфискационных мер тогда, когда ее экономические прибыли становились достаточно велики, чтобы она могла начать создание собственной военной силы.
 
В мировой экономике такая «культурная» стратификация не является столь простой, т.к. отсутствие единой политической системы означает вертикальную, а не горизонтальную концентрацию экономических ролей внутри системы. Решением в таком случае является наличие трех типов государств, что создает давление в направлении культурной гомогенизации внутри каждого из них – поэтому кроме верхней страты государств ядра и нижней страты периферийных государств существует средняя страта полупериферии.
 
Полупериферии в таком случае приписывается собственная экономическая роль, хотя причины этого больше политические, чем экономические. То есть можно обоснованно предположить, что мировая экономика как экономика будет функционировать столь же успешно без полупериферии. Но она будет значительно менее политически стабильна, т.к. это будет означать поляризованную мировую систему. Существование третьей страты означает именно то, что высшей страте не противостоит объединенная оппозиция всех остальных, потому что средняя страта является и эксплуатирующей, и эксплуатируемой. Следовательно, специфическая экономическая роль является не столь важной, и потому менялась на протяжении различных исторических стадий современной мировой системы. Мы опишем эти изменения вкратце.
 
Каким тогда образом во все это вписывается классовый анализ? И чем при такой формулировке являются нации, национальности, народы, этнические группы? Прежде всего, не обсуждая это положение сейчас[40], я буду считать, что все эти термины обозначают вариации одного феномена, который я обозначу как «этнонация».
 
Классы и этнические группы, или статусные группы, или этнонации, являются феноменами мировой экономики, и значительную часть огромной неразберихи, которая окружала конкретный анализ их функционирования, можно довольно просто объяснить тем, что они анализировались так, как будто они существуют внутри национальных государств мировой экономики, а не внутри самой мировой экономики. Это действительно было Прокрустовым ложем.
 
При том, что разнообразие экономической деятельности в странах ядра гораздо шире, чем в странах периферии, разнообразие групп интересов там также гораздо больше.[41] Поэтому часто отмечалось, что сегодня во многих частях земли не существует пролетариата в том виде, в котором он существует, скажем, в Европе или Северной Америке. Но это неправильный способ изложения наблюдений. При том, что промышленная активность непропорционально сосредоточена в определенных частях мировой экономики, промышленных наемных рабочих нужно искать главным образом в некоторых географических регионах. Их интересы как организованной группы определяются их коллективными отношениями с мировой экономикой. Их способность влиять на политическое функционирование этой мировой экономики определяется тем фактом, что составляют больший процент населения в одном суверенном государстве, чем в другом. Форма, которую их организации принимали, во многом определялась также этими политическими связями. То же самое можно сказать о промышленных капиталистах. Классовый анализ способен полностью объяснить политическую позицию, скажем, французских квалифицированных рабочих, если мы посмотрим на их структурную позицию и интересы в мировой экономике. То же самое и с этнонациями. Содержание этнического сознания в странах ядра существенно отличается от такового в странах периферии именно из-за различных классовых позиций, которые эти этнические группы занимают в мировой экономике.[42]
 
Политическая борьба этнонаций или сегментов классов в рамках национальных границ естественно составляют ежедневное содержание локальной политики. Но их значимость или последствия могут быть полностью проанализированы, только если мы разъясним последствия их организационной активности или политических требований на функционирование мировой экономики. Это также попутно делает возможным более рациональную оценку этой политики с точки зрения некоторого набора оценочных критериев, таких как «левая» и«правая».
 
То есть функционирование капиталистической мировой экономики требует того, чтобы группы отстаивали свои интересы в рамках единого мирового рынка, в то же время пытаясь изменить этот рынок для своей выгоды путем организации с целью давления на государства, некоторые из которых являются значительно более мощными, чем другие, но ни одно из которых не контролирует мировой рынок во всей его полноте. Разумеется, при более пристальном изучении мы обнаружим, что есть периоды, когда одно государство является относительно достаточно мощным, и другие периоды, когда власть более рассеяна и является предметом борьбы, что дает более слабым государствам более широкую свободу действий. Таким образом, мы можем говорить об относительной плотности или разреженности мировой системы как о важной переменной и стремиться к анализу того, почему это измерение по своей природе тяготеет к цикличности, как это, кажется, было в последние несколько столетий.
 
Теперь мы можем взглянуть на историческую эволюцию этой капиталистической мировой экономики самой по себе и проанализировать, насколько продуктивно говорить о различных стадиях ее эволюции как системы. Возникновение европейской мироэкономики в течение «длинного» шестнадцатого века (1450-1640) стало возможным в результате исторической конъюнктуры: на долгосрочные тенденции, которые были кульминацией того, что иногда описывается как «кризис феодализма», наложился более краткосрочный циклический кризис плюс климатические изменения, все это создало дилемму, которая могла быть разрешена лишь географическим расширением разделения труда. Более того, баланс внутрисистемных сил был таков, что сделал это возможным. Поэтому географическая экспансия происходила в сочетании с демографической экспансией и ростом цен.
 
Примечательным было не то, что европейская мироэкономика была создана, а то, что она пережила попытку Габсбургов превратить ее в мировую империю, к чему серьезно стремился Карл V. Попытка Испании поглотить всех провалилась потому, что быстрый экономико-демографическо-технологический скачок вперед по сравнению с прошлым веком сделал все предприятие слишком дорогим, чтобы его могла поддерживать имперская база, особенно с учетом множества структурных недостатков экономического развития Кастилии. Испания не могла позволить себе ни бюрократию, ни армию, необходимые для этого предприятия, и в процессе оказалась банкротом, как и французские монархи, которые совершили похожую, хотя и менее убедительную попытку.
 
Когда мечта Габсбургов о мировой империи разбилась – а в 1557-м она разбилась навсегда – капиталистическая мировая экономика стала утвердившейся системой, которую было практически невозможно вывести из равновесия. Она быстро достигла точки равновесия в своих взаимоотношениях с другими мировыми системами: Оттоманской и Российской мировыми империями, протомировой экономикой Индийского океана. Каждое из государств или потенциальных государств внутри Европейской мировой экономики быстро двигалось к бюрократизации, созданию постоянной армии, гомогенизации культуры, диверсификации экономической активности. К 1640 году государствам северо-западной Европы удалось утвердиться в качестве стран ядра; Испания и города-государства северной Италии опустились до уровня полупериферии; северо-восточная Европа и Иберийская Америка стали периферией. На тот момент государства, имевшие полупериферийный статус, достигли его путем упадка по сравнению с прошлым более высоким статусом.
 
Общесистемная рецессия 1650-1730 гг. консолидировала Европейскую мироэкономику и открыла вторую стадию современной мировой экономики. Так как рецессия породила ограничения, а падение относительной прибыли позволило выжить лишь странам ядра. Средством борьбы был меркантилизм, который был инструментом частичной изоляции и ухода с мирового рынка больших областей, которые сами были иерархически организованы – то есть империй внутри мировой экономики (которые сильно отличаются от мировых империй). В этой борьбе Англия сначала отобрала у Нидерландов их торговое превосходство, а затем успешно сопротивлялась попыткам Франции догнать ее. Когда Англия начала ускорять процесс индустриализации после 1760 г., произошла последняя попытка капиталистических сил Франции нарушить надвигающуюся гегемонию Британии. Эта попытка была выражена сначала в проведенной Французской революцией смене кадров режима, а затем в континентальной блокаде Наполеона. Но она провалилась.
 
После этого начинается третья стадия капиталистической мировой экономики, стадия промышленного, скорее чем сельскохозяйственного капитализма. С этого времени промышленное производство больше не является незначительным аспектом мирового рынка, а напротив, составляет большую долю мирового валового продукта – и что еще более важно, мировой валовой прибыли. Это имело целый ряд последствий для мировой системы.
 
Прежде всего, это привело к дальнейшей географической экспансии Европейской мироэкономики, которая теперь включала весь земной шар. Это было отчасти результатом расширения технологических возможностей с точки зрения как увеличившейся военной мощи, так и улучшившегося кораблестроения, которое сделало регулярную торговлю достаточно дешевой, чтобы быть жизнеспособной. Но в дополнение к этому промышленное производство требовало доступа к сырью такого характера и в таких количествах, что эти нужды не могли быть удовлетворены в рамках существующих связей. Сначала, как бы то ни было, поиск новых рынков не был главным соображением при географической экспансии, так как новые рынки были более доступны в рамках старых связей, как мы это увидим.
 
Географическая экспансия Европейской мироэкономики означала исчезновение других мировых систем, а также абсорбцию остающихся минисистем. Самая важная к тому моменту мировая система за пределами Европейской мироэкономики, Россия, заняла полупериферийную позицию, что явилось следствием силы ее государственной машины (включая ее армию) и степени индустриализации, уже достигнутой в восемнадцатом веке. Обретение государствами Латинской Америки независимости нисколько не изменило их периферийный статус. Оно просто уничтожило последние следы полупериферийной роли Испании и положило конец существованию зон изоляции от мировой экономики во внутренней Латинской Америке. Азия и Африка были включены в периферию в девятнадцатом веке, хотя Япония, по причине сочетания силы ее государственной машины, бедности ее ресурсной базы (что привело к определенному отсутствию интереса со стороны мировых капиталистических сил) и ее географической удаленности от стран ядра смогла быстро достичь полупериферийного статуса.
 
Абсорбция Африки как части периферии означало конец рабства в мировом масштабе по двум причинам. Во-первых, людские ресурсы, которые использовались в качестве рабов, теперь были нужны для товарного сельскохозяйственного производства в самой Африке, в то время как в восемнадцатом веке европейцы пытались предотвратить именно такое товарное зерновое производство.[43] Во-вторых, когда Африка стала частью периферии, а не внешней зоной, рабство больше не было экономичным. Чтобы понять это, мы должны оценить экономику рабства. Рабы, получающие самое низкое возможное вознаграждение за свой труд, являются наименее продуктивной формой рабочей силы и имеют наименьшую продолжительность жизни, оба эти фактора вызваны недоеданием и плохим обращением, а также пониженной физической сопротивляемостью к смерти. Более того, если производить набор рабов из мест, окружающих их место работы, процент побегов будет слишком велик. Следовательно, требуются высокие транспортные расходы при низкой продуктивности труда. Это имеет экономический смысл, только если цена закупки теоретически равна нулю. В капиталистической рыночной экономике закупка всегда имеет реальную цену. Только в дальней торговле, обмене ценностями цена закупки в социальной системе покупателя может быть равна нулю. Такова была работорговля. Рабы покупались по низкой мгновенной стоимости (по себестоимости обмениваемых товаров) при отсутствии обычной невидимой стоимости. То есть тот факт, что удаление человека из Западной Африки снижало производственный потенциал региона, ничего не стоил Европейской мироэкономике, т.к. эти территории не были частью разделения труда. Конечно, если бы работорговля полностью лишила Африку всех возможностей поставлять рабов, то реальная стоимость для Европы появилась бы. Но исторически эта точка не была достигнута. Однако когда Африка стала частью периферии, реальная стоимость раба в смысле производства прибыли для в мировой экономике поднялась до такого уровня, что стало гораздо более экономически выгодно использовать наемный труд, даже на сахарных и хлопковых плантациях, и именно это обнаружилось в девятнадцатом веке в Карибском бассейне и других регионах рабского труда.
 
Появление обширных новых периферийных территорий расширившейся мировой экономики сделало возможным сдвиг в ролях некоторых других территорий. Конкретно, и США, и Германия (когда она появилась) соединяли в себе бывшие периферийные и полупериферийные области. Производственный сектор в каждой из них смог получить политическую власть, так как периферийные субрегионы стали менее экономически значимыми в мировой экономике. Меркантилизм теперь стал главным инструментом стран полупериферии, стремящихся войти в ядро, при этом все еще выполняя функцию, аналогичную меркантилистским действиям Англии и Франции в конце семнадцатого и восемнадцатом веке. Если быть точным, усилия стран полупериферии по «индустриализации» были в разной степени успешными в период до Первой Мировой: полностью в США, отчасти в Германии и совершенно нет в России.
 
Внутренняя структура стран ядра также фундаментально изменилась при индустриальном капитализме. Для стран ядра индустриализм включал приостановку практически всей сельскохозяйственной деятельности (не считая того, что в двадцатом веке дальнейшая механизация создаст новую форму обработки земли, которая будет столь высоко механизирована, что заслужит название индустриальной). Поэтому тогда как в период 1700-40 гг. Англия была не только ведущим промышленным, но и сельскохозяйственным экспортером Европы – это было в высшей точке общеэкономической рецессии – к 1900 г. менее 10% населения Англии были заняты сельскохозяйственном производстве.
 
В первое время при промышленном капитализме ядро обменивало промышленные продукты на сельскохозяйственную продукцию периферии – поэтому Британия с 1815 по 1873 гг. была «мастерской мира». Даже для тех стран, которые имели некоторую промышленность (Франция, Германия, Бельгия, США), Британия в этот период обеспечивала около половины их потребности в промышленных товарах. Однако когда меркантилистская практика этой последней группы отрезала рынки сбыта для Британии и даже создала для нее некоторую конкуренцию в продажах в страны периферии, конкуренцию, которая привела к «борьбе за Африку» в конце девятнадцатого века, мировое разделение труда было перераспределено с целью обеспечить новую роль для стран ядра: в меньшей степени обеспечение промышленными товарами, в большей степени обеспечение машинами для производства промышленных товаров, как и обеспечение инфраструктурой (в особенности, железными дорогами).
 
Рост промышленного производства впервые при капитализме создал большое количество городского пролетариата. И как результат впервые появилось то, что Михельс назвал «массовым духом антикапитализма»[44], который преобразовался в конкретные организационные формы (профсоюзы, социалистические партии). Это развитие вторглось как новый фактор, угрожающий стабильности государств и капиталистических сил, которые теперь контролировали их столь же прочно, как и центробежные силы региональных антикапиталистических земельных элементов в семнадцатом веке.
 
В то же самое время, когда буржуазии стран ядра столкнулись с этой угрозой внутренней стабильности структуры их государств, они одновременно столкнулись с экономическим кризисом последней трети девятнадцатого века, ставшим результатом роста сельскохозяйственного производства (и легкой промышленности), более быстрого, чем расширение потенциального рынка этих товаров. Какая-то часть прибыли должна была быть перераспределена, чтобы кто-то смог покупать эти товары, а экономическая машина смогла вернуться к нормальному функционированию. Путем увеличения покупательной способности промышленного пролетариата стран ядра мировая экономика одновременно решила две проблемы: узости спроса и тревожащего «классового конфликта» в странах ядра – как следствие, социальный либерализм или идеология государства благоденствия, которая возникла как раз вовремя.
 
Первая Мировая война была, как заметил современник, концом эры; а русская революция октября 1917 – началом новой – нашей четвертой стадии. Эта стадия была несомненно стадией революционного брожения, но также она была, как бы парадоксально это ни казалось, стадией консолидации промышленной капиталистической мировой экономики. Русская революция была революцией в стране полупериферии, чей внутренний баланс сил был таковым, что с конца девятнадцатого века в ней начался упадок до статуса периферии. Это было результатом проникновения иностранного капитала в промышленный сектор, которое постепенно уничтожало все местные капиталистические силы, сопротивления механизации сельского хозяйства, упадка относительной военной мощи (что было продемонстрировано поражением от японцев в 1905 г.). Революция привела к власти группу государственных управляющих, которые обратили вспять каждую из этих тенденций, используя классическую технику меркантилистского ограниченного выхода из мировой экономики. В процессе этого теперешний СССР мобилизовал значительную поддержку населения, особенно в городском секторе. В конце Второй Мировой Россия вновь стала очень сильным членом полупериферии и могла начать продвижение к статусу полноценной державы ядра.
 
Между тем, упадок Британии, который начался с 1873 г., был подтвержден, и ее гегемонистская роль перешла к США. Пока США набирали вес, Германия откатилась еще дальше назад в результате военного поражения. Различные предпринятые в 1920-е Германией попытки найти новые рынки сбыта на Ближнем Востоке и в Южной Америке были неудачными из-за рывка США в сочетании с остающейся относительной силой Англии. Отчаянная попытка Германии вернуть потерянные позиции приняла гибельную и неудачную форму нацизма.
 
Именно Вторая Мировая война позволила США на короткий период (1945-65) достичь того же уровня превосходства, какой имела Британия в первой половине девятнадцатого века. Рост США в это период был впечатляющим и создал огромную потребность в расширении рынков сбыта. Холодная война закрыла для экспорта из США не только СССР, но и Восточную Европу. А китайская революция означала, что этот регион, который должен был стать объектом обширной эксплуататорской деятельности, тоже был отрезан. Оставалось три зоны, и за каждую боролись с усердием. Во-первых, Западная Европа должна была быть быстро «реконструирована», и план Маршала позволил этому региону играть ведущую роль в расширении мирового производства. Во-вторых, Латинская Америка стала резервом для инвестиций США, от которых теперь были полностью отрезаны Британия и Германия. В-третьих, Южная Азия, Ближний Восток и Африка должны были быть деколонизированы. С одной стороны, это было необходимо для того, чтобы уменьшить долю прибыли, получаемой западноевропейскими посредниками, для чего Каннинг скрытно поддерживал революции в странах Латинской Америки, направленные против Испании в 1820-е.[45] Но также эти страны должны были быть деколонизированы для того, чтобы мобилизовать производительный потенциал до такого уровня, который никогда не достигался в колониальную эру. Колониальное правление, в конце концов, было худшей формой взаимоотношений между ядром и периферией, которая была вызвана напряженным противостоянием конца девятнадцатого века между индустриальными странами, но более нежелательной с точки зрения новой державы-гегемона.[46]
 
Но мировая капиталистическая экономика не допускает настоящей империи. Карлу V не удалось реализовать свою мечту о мировой империи. Pax Britannica стимулировала собственный упадок. То же самое сделала и Pax Americana. В каждом из этих случаев цена политической империи была слишком высока с экономической точки зрения, а в капиталистической системе в точке, когда прибыли начинают падать, ищут новую политическую формулу. В данном случае расходы увеличивались в нескольких областях. Усилия СССР по продолжению своей индустриализации, защите привилегированного рынка (Восточной Европы) и вторжению на другие рынки привели к огромному спиральному увеличению военных расходов, которые для Советского Союза обещали долгосрочные результаты, в то время как для США оставались очень быстрым бегом с целью остаться на месте. Экономическое возрождение Западной Европы, необходимое как для обеспечения рынков для товаров и инвестиций США, так и для противодействия военному рывку СССР, со временем привело к тому, что государственные структуры западной Европы вместе стали столь же сильны, как и США, что в конце 1960-х привело к «кризису доллара и золота» и отказу Никсона от свободной торговли, которая является отличительной чертой уверенного в себе лидера в капиталистической рыночной системе. Если к этому добавить накопившееся давление со стороны третьего мира, особенно Вьетнама, то станет понятно, что реструктуризация мирового разделения труда была неизбежна, что привело к четырехстороннему разделению основной части мировых прибылей между США, Европейским Общим рынком, Японией и СССР.
 
Такой упадок государственной гегемонии США на самом деле увеличил свободу действия капиталистических предприятий, самые большие из которых теперь приняли форму транснациональных корпораций, способных маневрировать между государственными бюрократиями в случаях, когда национальные политики становились слишком чувствительны к внутреннему давлению рабочих. Могут ли некоторые эффективные связи быть установлены между транснациональными корпорациями, в настоящий момент в своей деятельности ограниченными определенными областями, и СССР, мы еще увидим, но это никак не является невозможным.
 
Это возвращает нас к одному из вопросов, которым мы начали данную работу, кажущемуся эзотерическим спору между Лю Шаочи и Мао Цзедуном по поводу того, является ли Китай, как считал Лю, социалистическим государством, или, как полагал Мао, социализм есть процесс, включающий в себя длительную и непрекращающуюся классовую борьбу. Тем, кто не знаком с терминологией, дискуссия несомненно кажется абсолютно доктринерской. Однако проблема, как мы уже говорили, является реальной. Если Русская революция началась как реакция на возможность дальнейшего упадка структурной позиции России в мировой экономике, и если спустя пятьдесят лет мы можем сказать, что СССР становится державой ядра капиталистической мировой экономики, каково тогда значение различных так называемых социалистических революций, которые произошли на трети земной поверхности? Во-первых, давайте заметим, что «социалистические революции» произошли не в Таиланде, Либерии или Парагвае, а в России, Китае и на Кубе. То есть эти революции произошли в странах, которые, с точки зрения их внутренних экономических структур в дореволюционный период, имели определенную минимальную силу в плане квалифицированного персонала, определенной промышленности и других факторов, которые делали вероятным, что в рамках капиталистической мироэкономики такие страны могли изменить свою роль в разделении труда в течение определенного периода (скажем, 30-50 лет), используя технику меркантилистского ограниченного выхода (это может быть не совсем верным для Кубы, но мы увидим в будущем). Разумеется, другие страны, находящиеся в географической близости или под военным влиянием этих революционных сил, сменили свои режимы, не имея никаких из этих характеристик (например, Монголия или Албания). Также нужно заметить, что многие страны, в которых похожие силы имеют влияние или требуется значительное противодействие, чтобы сдержать их появление, также имеют этот статус минимальной силы. Я говорю о Чили, или Бразилии, или Египте – или даже Италии.
 
Не видим ли мы появление политической структуры для полупериферийных наций, адаптированной для четвертой стадии капиталистической миросистемы? Тот факт, что в этих странах все предприятия национализированы, не означает, что участие этих предприятий в мировой экономике не подчиняется модели функционирования капиталистической рыночной системы: стремлению к увеличению эффективности производства с целью извлечения максимальной выгоды из продаж, таким образом достигая более благоприятного распределения прибыли мировой экономики. Если завтра U.S. Steel станет рабочим коллективом, в котором все сотрудники без исключения будут получать одинаковую долю прибыли, а все держатели акций будут экспроприированы без компенсации, прекратит ли тогда U.S. Steel быть капиталистическим предприятием, действующим в капиталистической мироэкономике?
 
Каковы тогда были для мировой системы последствия того, что появилось множество государств, в которых отсутствует частная собственность на основные средства производства? В некоторой степени это означало внутреннее перераспределение потребления. Это несомненно подорвало идеологические обоснования мирового капитализма, как показав политическую уязвимость капиталистических предпринимателей, так и продемонстрировав, что частная собственность несовместима с быстрым увеличением эффективности промышленного производства. Но в той мере, в которой оно дало повысило способность новых полупериферийных областей получать более значительную часть мировой прибыли, оно вновь деполяризировало мир, воссоздав триаду страт, которая была фундаментом для сохранения миросистемы.
 
Наконец, что касается периферийных областей мировой экономики, как продолжающаяся экономическая экспансия ядра (хотя в ядре происходит внутреннее перераспределение прибыли), так и усиление полупериферии привели к дальнейшему ослаблению политической и, как следствие, экономической позиции периферийных областей. Эксперты отмечают, что «разрыв увеличивается», но до сих пор никому не удалось этого изменить, и непохоже, чтобы в интересах многих было это сделать. Во многих странах не только не наблюдается укрепление государственной власти, но мы становимся свидетелями такого же упадка, который познала Польша в шестнадцатом веке, упадка, лишь одним из свидетельств которого является частота военных переворотов. Все это приводит нас к заключению о том, что четвертая стадия является стадией консолидации мировой экономики.
 
Консолидация, однако, не означает отсутствия противоречий и не свидетельствует о вероятности выживания в долгосрочной перспективе. Таким образом, мы переходим к предположениям о будущем, которые всегда были великой игрой людей, самым весомым аргументом в пользу учения о первородном грехе. Прочитав Данте, я потому буду краток.
 
Существует, как мне кажется, два фундаментальных противоречия в функционировании капиталистической миросистемы. Во-первых, существует то противоречие, на которое указывали марксисты девятнадцатого века и которое я бы сформулировал так: в то время как в краткосрочной перспективе максимизация прибыли требует возможно большего изъятия прибавочного продукта из немедленного потребления большинством, в долгосрочной перспективе продолжение производства прибавочного продукта требует массового спроса, который может быть создан только посредством перераспределения изъятого прибавочного продукта. Так как эти два соображения ведут в противоположные стороны («противоречие»), система подвержена постоянным кризисам, которые в долгосрочной перспективе ослабляют ее и делают игру менее стоящей для привилегированных слоев.
 
Второе фундаментальное противоречие, на которое указывает разработанная Мао концепция социализма как процесса, такова: когда обладатели привилегий стремятся кооптировать в свою среду оппозиционное движение, предоставляя ему незначительную долю привилегий, они несомненно могут победить оппонентов в краткосрочной перспективе; но они также дают деньги для следующего оппозиционного движения, созданного следующим кризисом мировой экономики. Таким образом, цена «кооптации» поднимается еще выше, а выгода от кооптации кажется менее стоящей.
 
Сегодня в мировой экономике нет социалистических систем, точно так же как нет и феодальных систем, так как существует только одна мировая система. Это мировая экономика, и она по определению является капиталистической по своей форме. Социализм подразумевает создание нового типа миросистемы, которая не будет являться ни перераспределительной мировой империей, ни капиталистической мировой экономикой, а будет социалистическим мировым правительством. Я не считаю, что этот прогноз является в какой бы то ни было мере утопическим, но я также не считаю, что его установление близится. Оно будет результатом длительной борьбы в формах, которые могут быть нам знакомы, а также, возможно, в совершенно новых формах, которая будет происходить во всех областях мировой экономики (продолжительная «классовая борьба» Мао). Власть может находиться в руках людей, групп или движений, симпатизирующих этой трансформации, но государства как таковые не являются ни прогрессивными, ни реакционными. Таких оценочных характеристик заслуживают движения и силы.
 
Зайдя в прогнозировании будущего настолько далеко, насколько мне хотелось, я вернусь к настоящему и к научному предприятию, которое никогда не является нейтральным, но всегда имеет свою логику и в некоторой степени свои приоритеты. Мы в общих чертах описали концепцию миросистем, имеющих свои структурные части и последовательные стадии, как основной единицы рассмотрения. Я полагаю, что именно в рамках такой концепции мы можем продуктивно заниматься сравнительным анализом – как целого, так и частей целого. Концепции предшествуют и направляют измерения. Я всецело за детальные и совершенные количественные показатели. Я всецело за обстоятельную и кропотливую архивную работу, которая проследит конкретные исторические события во всей их непосредственной сложности. Но смысл и тех, и других в том, чтобы позволить нам лучше увидеть, что происходило и происходит. Для этого нам нужны очки, чтобы распознавать отличия, нам нужны модели, чтобы определять важность, нам нужны обобщающие концепции, чтобы создавать знания, которыми мы можем делиться друг с другом. И все это потому, что мы – люди, наделенные тщеславием и первородным грехом, а потому стремящиеся к благу, истине и красоте.


[1] George Lukacs, ‘the Marxism of Rosa Luxemburg’, in History and Class Consciousness (London: Merlin Press, 1968), p. 27
[2] Robert A. Nisbet, Social change and history (New York: Oxford University Press, 1969), pp. 302-3. Я лично исключил бы из этой критики литературу по истории экономики.
[3] Fernand Braudel, ‘History and the Social Sciences, n Peter Burke (ed.). Economy and Society inEarly Modern Europe (London: Routledge and Kenag Paul, 1972), pp.38-9.
[4] См. Andre Gunder Frank, Ch. IV (A), ‘The Myth of Feudalism’ in Capitalism and Underdevelopment in Latin America (New York: Monthly Review Press, 1967), 221-42.
[5] См. исследование «цен защиты» Фредериком Лейном, которое перепечатано как часть третья Venice and History (Baltimore: Johns Hopkins Press, 1966). О рассмотрении конкретно дани см. pp. 389-90, 416-20.
[6] См. Karl Polanyi, ‘The Economy as Instituted Process’, in Karl Polanyi, Conrad M. Arsenberg and Harry W. Pearsons (eds.), Trade and Market in the Early Empire (Glencoe: Free Press, 1957), pp. 243-70
[7] См. мою The Modern World-System: Capitalist Agriculture and the Origins of the European World-Economy in the Sixteenth Century (New-York: Academic Press, 1974).
[8] Филип Абрамс заканчивает похожее обращение следующим замечанием: «Академическое и интеллектуальное размежевание истории и социологии увело, как кажется, обе дисциплины от серьезного рассмотрения самых важных проблем, связанных с пониманием социального изменения». ‘The Sense of the Past and the Origins of Sociology’, Past and Present, No. 55, May 1972, 32.
[9] Франк, цит. произв., стр. 3.
[10] Ставшая теперь классикой критика Франком этих теорий озаглавлена ‘Sociology of Development and underdevelopment of Sociology’ и была перепечатана в Latin America: Underdevelopment or Revolution (New York: Monthly Review Press, 1969), 21-94.
[11] См. Theontonio Dos Santos, La Nueva Dependencia. (Buenos Aires: s/ediciones, 1968)
[12] Ernesto Laclau (h), ‘Federalism and Capitalism in Latin America’, New Left Review, No.67, May-June 1971, 37-8
[13] The Accumulation of CapitalЛюксембург, однако, как это очевидно, в дальнейшем впадает в путаницу, используя термины «капиталистический» и «некапиталистический» способ производства. Если оставить эти термины в стороне, то ее видение безошибочно: «С точки зрения как реализации стоимости прибавочного продукта, так и генерации материальных элементов постоянного капитала международная торговля является первой необходимостью для исторического существования капитализма – международная торговля, которая в реальных условиях по сути дела является обменом между капиталистическим и некапиталистическим способами производства». Там же, 359. Она показывает также понимание необходимости набора рабочей силы странами ядра из периферии, что она называет «увеличением переменного капитала». См. там же, стр. 361. (New York: Modern Reader Paperbacks, 364-5).
[14] Дебаты начались с книги: Maurice Dobb, Studies in the Development of Capitalism (London: Routledge and Kegan Paul, 1946). Пол Суизи критиковал Добба в ‘The Transition from Feudalism to Capitalism’, Science and Society, XIV, 2, Spring 1950, 134-57, «Ответ» Добба был опубликован в том же выпуске. С этого момента многие другие исследователи в разных частях света включились в эти дебаты. Я обозревал и обсуждал эти дебаты полностью в главе 1 моей цитированной выше работы.
[15] Нам потребуется длительный дискурс для обоснования предположения о том, что как и в случае со всеми великими мыслителями, был Маркс-заложник своего социального положения, и был Маркс-гений, который мог иногда смотреть с более широкой точки зрения. Первый Маркс делал обобщения из истории Британии. Второй Маркс заложил основы критической концептуальной системы взглядов на социальную реальность. У.У. Ростоу стремится опровергнуть первого Маркса, предлагая альтернативное обобщение британской истории. Он игнорирует второго и более важного Маркса. См. The Stages of Economic Growth: A Non-Communist Manifesto (Cambridge: at the University Press, 1960).
[16] Лакло, цит. произв., 25, 30.
[17] Цит. по F. Burlatsky, The State and Communism (Moscow: Progress Publishers, n.d., circa 1961), p.95
[18] Там же, стр. 97
[19] Mao Tse-Tung, On the Correct Handling of Contradictions Among The People, 7th ed., revised translation (Peking: Foreign Languages Press, 1966), pp. 37-8
[20] Long Live The Invincible Thought of Mao Tse-Tung, недатированный памфлет, вышедший между 1967 и 1969 годами, переведен в Current Background, No. 884, July 18, 1969, 14.
[21] Это позиция, которую занял Мао Цзэдун в своей речи рабочей конференции Центрального комитета в Пейтайхо в августе 1962 г., как о том сообщает памфлет, Long Live…, стр. 20. Позиция Мао была впоследствии подтверждена на 10-м пленуме 8-го Центрального комитета КПК в сентябре 1962, на сессии, которую этот же памфлет описывает как «великий переломный момент в жестокой борьбе между пролетарским и буржуазным центральными органами Китая». Там же, 21.
[22] Высказывания Мао на 10-м пленуме, цит. по цит. произв., 20.
[23] Mao Tse-Tung, ‘Talk on the Question of Democratic Centralism’, January 30, 1962, in Current Background, No. 891, Oct. 8, 1969, 39.
[24] ‘Communique of the 10th Plenary Session of the 8th Central Committee of the Chinese Communist Party’, Current Background, No. 691, Oct. 5, 1962, 3.
[25] Yuri Sdobnikov (ed.), Socialism and Capitalism: Score and Prospects (Moscow: Progress Publ., 1971), стр. 20. Эта книга была составлена членами Института мировой экономики и международных отношений, главным автором был профессор В. Аболтин.
[26] Там же, стр. 21.
[27] Там же., стр. 26.
[28] Там же., стр. 24.
[29] Там же., стр. 25.
[30] См. Raymond Aron, Dix-huit lecons de la societe industrielle (Paris: Ed. Gallimard, 1962).
[31] Это, как мне кажется, дилемма Э. Дж. Хобсбаума, объясняющая его так называемый «кризис семнадцатого века». См. его статью Past and Present, перепечатанную (вместе с различной критикой) в книге: Trevor Aston (ed.), The Crisis of the Seventeenth Century (London: Routledge and Kegan Paul, 1965).
[32] Maurice Dobb, Capitalism Yesterday and Today (London: Lawrence and Wishart, 1958), стр. 21. Курсив мой.
[33] Там же, стр. 6-7.
[34] Там же, стр. 21
[35] См. мою книгу The Modern World-System, цит. произв., Глава 2.
[36] Я кратко рассказал об этом в статье ‘Three Paths of National Development in the Sixteenth Century’, Studies in Comparative International Development, VII, 2, Summer 1972, 95-101.
[37] См. Arghiri Emmanuel, Unequal Exchange (New York: Monthly Review Press, 1972).
[38] Charles Bettelheim, ‘Theoretical Comments’ in Emmanuel, цит. произв., 295.
[39] См. J. Siemenski, ‘Constitutional Conditions in the Fifteenth and Sixteenth Centuries’, Cambridge History of Poland, I, W. F. Reddaway et al. (eds.), From the Origins to Sobieski (to 1696) (Cambridge: At the University Press, 1950), pp. 416-40; Janusz Tazbir, ‘The Commonwealth of the Gentry’, in Alexander Gieysztor et al., History of Poland (Warszawa: PWN – Polish Scientific Publ., 1968), pp. 169-271.
[40] См. мой более полный анализ в ‘Social Conflict in Post-Independence Black Africa: The Concepts of Race and Status-Group Reconsidered’ in Ernest W. Campbell (ed.), Racial Tensions and National Identity (Nashville: Vanderbilt Univ. Press, 1972), pp. 207-26
[41] Разнообразие в данном предложении означает количество различных профессий, в которых занята значительная часть населения. Так, типичное периферийное общество являются в основном сельскохозяйственным. В типичном обществе ядра профессии равномерно распределены между всеми тремя выделенными Колином Кларком секторами. Если бы мы перенесли значение разнообразия на рассмотрение стиля жизни, структур потребления, даже распределения доходов, вполне возможно, что корреляция могла бы быть обратной. В типичном периферийном обществе различия между добывающим себе пропитание фермером и городским профессионалом возможно гораздо больше, чем в типичной стране ядра.
[42] См. мою ‘The Two Modes of Ethnic Consciousness: Soviet Central Asia in Transition’ in Edward Allworth (ed.), The Nationality Question in Soviet Central Asia (New York: Praeger, 1973), pp. 168-75
[43] А. Аду Боахен цитирует инструкцию британского Торгового совета, данную в 1751 г. губернатору Кейп Касл (небольшого британского форта и торгового поселения на территории современной Ганы), о том, чтобы пресекать выращивание хлопка местными жителями, фанте. Приводившаяся причина была следующей: «Распространение культуры и промышленности среди негров противоречит известной принятой политике этой страны, нельзя сказать, к чему это может привести, и что это может распространиться на табак, сахар и любой другой товар из тех, которые мы сейчас вывозим из наших колоний; и в связи с этим африканцы, которые сейчас обеспечивают себя посредством войн, станут плантаторами, а их рабы будут заняты выращиванием в Африке тех продуктов, выращиванием которых они заняты сейчас в Америке». Цитата из A. Adu Boahen, Topics in West Africa History (London: Longmans, Green and Co., 1966), p. 113.
[44] Robert Michels, ‘The Origins of the Anti-Capitalist Mass Spirit’, in Man in Contemporary Society (New York: Columbia University Press, 1955), Vol. I, pp. 740-65.
[45] См. William W. Kaufman, British Policyand the Independence of Latin America, 1804-28 (New Haven: Yale University Press, 1951).
[46] Ср. Catherine Coquery-Vidrovitch, ‘De l’imperialisme britannique a l’imperialisme contemporaine – l’avatar colonial,’ L’Homme et la societe, No. 18, oct.-nov.-dec. 1970, 61-90.
 
Свежие публикации

Top!