Воскресенье, 19 Ноябрь 2017
ПЕРВЫЙ В РОССИИ САЙТ, ПОСВЯЩЕННЫЙ МИРОВОЙ ПОЛИТИКЕ
 
Главная arrow Работы студентов и аспирантов arrow "Чей суверенитет? Империя против Международного права"

МИРОВАЯ ПОЛИТИКА: ИСТОРИЯ, ТЕОРИЯ, ПЕРСПЕКТИВЫ


Дискуссионная трибуна
Мировая политика в лицах
Лидерство в мировой политике
Геополитические доктрины
 
Материалы
Библиотека
Сравнительная политология
Теория Мирового Политического Процесса
Работы студентов и аспирантов
 
Поиск по сайту
Авторизация





Забыли пароль?
Статистика
посетителей: 1293917
"Чей суверенитет? Империя против Международного права" Версия для печати Отправить на e-mail
Воскресенье, 08 Сентябрь 2013

  Jean L. Cohen 
Выполнил студент 4 курса 
юридического факультета МГУ
Саркисян Ашот 

Позвольте мне начать с противопоставления двух фактов:  Мировая монопольная супердежрава наводнила и окупировала Ирак. Книга Карла Шмитта Nomos Der Erde была переведна на английский, или мне следует сказать американский ?  Совпадение ли это? Случайно не его ли вопросы, если не ответы, снова на повестеке дня?

Основная идея данной статьи – влияние глобализации на международное право и дискурс суверенитета.  Последнее время репутация суверенности была подорвана. Межнациональный образ « рисков» , от экололгическийх проблем до терроризма, включающий меркантилизацию оружия массового поражения , подчеркивает видимую нехватку контроля современного суверенного государства относительно территорий, границ и опасностей, с которыми сталкиваются жители данной страны.

Более того, ключевые политические и юридические решения принимаются, не ссылаясь на национальное законодательство. В создание и регулирование законов вовлечено разнообразие надгосударственных организаций, транснациональных «частных глобальных сообществ» и межправительственных сетей , старающихся обойти государственную жесткую и «мягкую» букву закона. Очевидное ослабление силы закона  предполагает потерю как легальной, так и политической суверенности государства.

Эта головоломка полсужила пусковым сигналом к трансформации международного права. Если законодательнство освободится от номополизации государства, то стандартное понимание международного права как права, которое государство создает через соглашение или согласовывает благодаря длительной практике, должно быть пересмотрено. Необходимость в законе по правам человека, основанное на конценсусе, очевидно предполагает, что глобальное мировое право провозглашает волю государств и их международные соглашения. На сегодняшний день сама категория « международный» оказывается устаревшей.  И, тем не менее, возникает вопрос: Что же будет теперь новыми «nomos» и как мы должны понимать глобализированное право?

Теоретики, правовая система пережила много изменений за последние 10 лет.  Разговоры о правовом и конституциональном плюрализме, социальном конституционализме, транснациональных государтсвенных сетях, космотполитичных законах по правам человека, усиленных «гуманитарной интервенцией», - все это и многое другое является попытками концептуализировать  новый глобальный правовой порядок, который по неофициальной информации уже начинает проявляться.  Основное  утверждение заключается в том, что мир становится свидетелем перехода к свободному праву, которое мы не сможем принять или на которое мы не сможем повлиять , в случае если мы не выйдем из обсуждения темы  суверенитета. С этой точки зрения основные дебаты разворачиваются вокруг главного вопроса: как концептуализировать юрисдификацию нового мирового порядка. Несмотря на их различия, что кажется действительно очевидным для тех, кто ищет пути поддержки правового космополитанизма, это то, что разговоры о суверенитете и старые формы общественного международного права, основанного на парадигме суверенитета, должны оступить.

Но есть и другой путь понимания тех изменений, которые происходят в международной системе. Если перейти к политической концепции, то модель международного права, основанная на суверенитете, уступает не космополитической юстиции, но другой попытке реструктурировать мировой порядок: проект империи. Идея, что мы уже вошли в эпоху империи , уже имеет поддержку во многих кругах, так как популярность Hardt и Negri растет, и наблюдается  поток письменных работ и конференций по теме «империя». Как и теоретики космотполитического права, сторонники данного взгляда также настаивают, что обсуждения государственного суверенитета и общественного международного права стали нецелесообразными.  Но они утверждают, что то,что заменяет гос.систему это не плюралистическая кооперативная мировая политическая система под началом нового империального глобального «правила закона», но это образ мирового имперского доминирования.  С этой точки зрения управление, мягкость закона, саморегуляция, общественный конституционализм, межправительственные сети, разговоры о правах человека и сама концепция « гуманитарной интервенции» всего навсего дискурсы и измененные механизмы, с помощью которых империя нацелена править, нежели лимитрировать или направлять силу закона.

Я согласен, что мы являемся свидетелями чего-то нового. Но я не убежден, что необходимо закрывать тему суверенитета для понимания и концептуализации данных изменений. Я также не могу быть убежден в том, что шаг от международного к космополитичному правовому мировому порядку без суверенитета должен быть предпринят.  Два данных сомнения связаны между собой: Я могу поспорить, что если мы опустим концепт суверенности и купимся на идею дезагрегации государства и замены международных договорных организаций на межнациональное управление, мы можем неправильно истолковать природу современного общества и политических выборов, с которыми мы сталкиваемся. Если мы признаем, что конституциональный космополитический порядок уже существует, который заменил или заменит международное право и его основные принципы суверенного равенства, территориального взаимодействия,  невмешательнства и локальной юрисдикции со свободными правами, и если мы примем развивающуюся доктрину «гуманитарной интервенции» как силу, вляиющую на это право, мы рискуем стать сторонниками программы империи. В таких условиях эта тропинка ведет к политической инструментализации права и моразизации политики, нежели к формированию мирового правового правила.  Я бы поспорил,что мы имеем дело со следующим политическим выбором: Мы  можем или  сделать выбор в пользу увеличения силы международного права путем его модернизации,делая акцент на конкретный концепт суверенности, на котором он сейчас основан и показывая это конкурентно с космополитическими принципами , присущими нормам по правам человека, или же мы можем опустить принцип суверенного равенства и современные правила международного права ради прав человека, разрушая важный барьер к распространению имперского проекта и региональных попыток упорядочения Grossraum с помощью великих сил 21 века,  которые ссылаются на свободное право по мере их продвижения. Очевидно, что я выступаю скорее за первое нежели за второе.

Первый проект включает упорядочение существование и ценность дуалистического мирового порядка, ядром которого все по-прежнему остается международное общество государств, внедренное в международные институты и международное право, но что также имеет важные космотполитические элементы и свободные правовые принципы, на чем строится принцип управления и транснационализма. По данному подходу, правовая свобода связана с проектом полностью отличающимся от империи и политики чистой воды – а именно, демократизация международных отношений и улучшение международного права. Это предполагает усиление наднациональных организаций, официальную правовую реформу, и создание глобольного правила закона, которое защищает кк суверенное равенство государств, основанное на переработаной концепции суверентитета, так и права человека.  Многое будет зависеть от того, как оформлены отношения между новым и старым порядком. В отличие от теоретиков свободного права и юстиции без государственного суверенитета , парадокс, по поводу которого я бы хотел поговорить,заключается в том, что на сегодняшний день деление и демократизация суверенитета, сформированного в пределах многослойного мирового порядка в комплексе с имеющими силу международными организациями и модернизированным международным правом, является необходимым условием для формирования глобального «правила закона» и составляет обязательную часть противоположного империи проекта. Без глобальных правил закона, которые защищают как суверенность, так и права человека , любой разговор о свободе прав, особенно о военном вмишательстве в учреждении прав человека, по своему существу подозрителен. Свободное право может поддерживать но никак не заменить муждународное общественное основанное на суверенитете право. 

Тем не менее я не имел в виду принимать сторону Шмита или политических реалистов. Для Шмита и его современных последователей любая версия измененных универсалистических принципов и любая постижимая форма космополитанизма граничит с пустым формализмом, безответственным утопизмом, и/или набором моралистических банальностей цинично призывает покрыть предложении суперсилы или нескольких небольших сил против слабых.  Для мыслителей этого направления международное право или неуместно или всего на всего иное имя для обозначения политики власти. Это особенно относится к международному праву, означающему криминализацию агрессии, защиту прав человека и санкционирование правонарушений посредством применения военных или иных сил. Для последователей Шмитта « Те, кто призывают к гуманизму, обманывают» . Соответственно, международные трибуналы, применяющие международное или свободное право и гуманитарные вмешательства  по определенной информации узаконенные дискурсом по правам человека никогда не смогут освободиться от издержек политической юстиции.

В  то время как концепты глобального закона и глобального права могут просто превратиться в рекламный предмет, не обязательно покупаться на предложения Шмитта исходя из территориальных или географических порядков, чтобы заметить это. В противовес теории Шмитта я хотел бы сделать заявление о важности и автономии официального международного и общего права.

Но я также не имею никакого желания признавать споры моральных космополитов или современных фундаменталистов по правам человека. Если политические реалисты заблуждаются чересчур  обобщая перспективы стратегического взаимодействия, то моральные космополиты заблуждаются совершенно в другом направлении. Первые не могут смириться с фактом, что  на сегодняшний день существует эффективное международное право, которое управляет государствами и оформляет интересы страны. Моральные космополиты фокусируются на глобальной юстиции и на правах человека, и тем не менее становятся жертвами параллельной  миопии.  Для того, чтобы  мыслить исключительно с точки зрения прав человека и того, что требует юстиция, также ведет к презрению существующего международного права и юридической реформы по средством  юридических средств. Как и политические реалисты, моральные космополиты видят суверенность как предмет политической силы, включая стратегическое суммирование национальных интересов и чистейшую основную политику страны. Тем не менее, в отличие от реалистов , вывод, сделанный фундаменталистами человеческих прав , заключается в том, что международное право и дискурс государственной суверенности, на котором он основан, должен быть опущен ради защиты человеческих прав.  Короче говоря, запросы юстиции должны превзойти суверенность и свободное международное право,  приравненный к легализму. По мнению моральных космополитов  легалистический дискурс суверенности и державные международные организации не должны быть лишены права принимать участие в спасательных операциях по защите прав человека.  Соответственно основная позиция по суверенности международного права должна быть опущена: отсюда следует и спешка в учреждении новых основных норм международного порядка. Среди «кандидатов» находятся  основное право по защите прав человека, основное право на защиту, и даже право человека на суверенность. Нарушение международного закона, как нам говорят, есть единственное средство для его улучшения. 

Когда я не могу сослаться на положения моральных космополитов в этой статье, я надеюсь защитить тем самым защитить дискурс суверенности и международного права от всяческих нападок. Из чего следует, что я концентрируюсь на двух последних попытках теоретизировать  новый мировой порядок  на основе положений легальных космополитов. Затем я представляю критические положения относительно данной структуры на имперических и нормативных  основах. Затем я предлагаю утверждение, что мы вошли в эпоху империи и показываю как этот подход, помимо его критических интенций, блокирует основные реформы в международной системе.  Я подвожу итог, представляя альтернативную дуалистическую концепцию  нового мирового порядка и предлагаю некоторые варианты изменения реформы.

От международного общества к нецентрализованному мировому порядку: за пределами суверенности?

Существует две версии тезиса о том, что появился нецентрализованный космополитический мировой порядок, что представляет дискурс суверенности нерелевантным: один концентрируется на политических институтах, другой юридических развитиях.  Оба подразумевают, что произошел переход , не принимая во внимание международное сообщество государства и международное право, к децентрализованной форме глобального правления и космополитического права. Оба ссылаются  на индивидуализацию международного права, применении общего международного права, что сигнализирует об обязательном характере об основных нормах по правам человека, основанных на консенсусе, не на государственном согласии, и необходимость транснациональной географии решений и составление законов как доказательство данной трансформации. 
Первый подход фокусируется на необходимости новых форм транснационального управления, которые заменили унитарные государства как основные ключевые звенья в глобальной политической системе. Это включает в себя как эпистемологическое так и эмпирическое положение.  Нам необходимо для начала перестать представлять международную систему как систему государства – унитарные единицы наподобие бильярдных шаров. Чтобы принять его новые структурные особенности мы должны открыть «черный ящик» государства и применить идею разграничения власти, столь отдаленную от правительства, к глобальной политической картине мира. Это концептуальное изменение обеспечит возможность появления новых компонентов мирового порядка : горизонтальный и вертикальный межправительственные сети. 

Эмпирическое утверждение гласит, что государство было разделено на части , каждая из которых функционирует самостоятельно в глобальной политической системе. Межправительственные отношения на данный момент существуют в виде множества горизонтальных сетей, соединяющих официальных представителей правительственных организаций в межнациональных юридических, регуляторных и законодательных каналах, которые функционируют независимо друг от друга без возможности представления государства как унитарной единицы. Совместно с вертикальными правительственными сетями между национальными и межнациональными частями эти связи включают в себя основные локации глобального управления и законодательства, заменяющие дипломатические отношения и внутригосударственную кооперацию. Структура сетевого взаимодействия по некоторым данным основана на разделении государства и его суверенитета.: это позволяет представителям во всех сферах решать одинаковые проблемы, делиться информацией , упорядочивать правила, обобщать общественные и моральные ожидания, координировать  политику и наказывать нарушителей глобального закона без утверждения данного действия в лице всего государства.

Межправительственные сети включают совместную работу всех представителей, включающую суждение, регулирование и узаконивание на месте. Примерами такой горизонтальной сети может послужить G-7  и G-20 организации, регулярные встречи финансовых министров равно как и Кабинет управления IMF. Это лишь маленькая толика таких сетей среди таких регуляторов как центральные банки, службы безопасности и многие другие, многие из которых на данный момент даже имеют свои международные организации: Базельский комитет, Международная организация комиссий по ценным бумагам и Международная ассоциация органов страхового надзора. Эти регуляторные сети включаются в информационные обмен, налаживание кооперации и гармонизации действий. Более того Анна –Мария Слойтер обращается к сетевым регуляторам как к «новым дипломатам». 
Примером вертикальных сетей могут послужить отношения между Европейским Судом, Мировым Судом и судами местного значения. В каждом из случаев основная ответственность за принятие решений и вынесения судебных приговоров ложится на судей включенных частей государства, отличаясь от международной процедуры вынесения приговора, которая утверждает, что трибунал такой как Международный суд передаст решение «штатам», которые уже сами смогут принять или отклонить его.  Также существуют вертикальные регуляторные сети в ЕС , например, которые соединяют антитрестовские организации  Европейской комиссии и национальные антитрестовские регуляторные органы.

Этот новый мировой порядок представляет собой мир законов, но чтобы принять новую природу данного закона, последователи разделения государства считают, что нам необходим концепт легализации, который бы отрицал идею, что закон создается и принимается суверенитетом.  Соответственно, необходимо развеять миф формализма, принять реалистическую юридическую критику, перейти на внешнюю социологическую перспективу и учредить широкий выбор норм и регуляторных функций в глобальной системе права. Вместо яркой линии  между легализованной и нелегализованной организацией в мировом порядке, существует континиум между легальными и нелегальными обязанностями и широкий спектр норм как мягкого так и сильного закона. Смысл в том, что если суверенитет сдаст позиции, в то время когда идет разделение государственной власти, а межправительственные сети создают все больше и больше норм по регулированию взаимодействия, динамика политически ориентированного права более не будет принимать формализм. Более того, в сравнении с внутригосударственной кооперацией  и коллективными действиями официальных международных институтов такие как UN, согласованные действия быстры, гибки и эффективны. 

Это говорит о том, что дискурс суверенности должен быть закрыт. Некогда полезная  фикция международных отношений, концепт территориальной суверенности скрывает больше, чем открывает перед нами на сегодняшний день. По некоторым утверждениям глобальная политическая система перешагнула в новую стадию взаимоотношений и взаимосвязанности. Вкратце,  предпосылки условий международной системы более не включают базовый план разграничений., автономии, и территориальные и юридические границы, но скорее включает связи и сетевые институты. Соответственно суверенность как автономность не имеет смысла существования сегодня. 

Утверждение заключается  не только в том, что существуют новые источники глобального закона, но и в том, что Вестфальская парадигма суверенности международных отношений со всеми принципами суверенного иммунитета, местной юрисдикции, и невмешательства, которое сохранила отношения между властью и обществом остается размытой и неподходящей к международному праву, была уже заменена новым принципом общественной незыблемости, следствие обсуждения прав человека.  Реагируя на переход от войн к вооруженным конфликтам, рост транснационального терроризма и процветание ужасных гражданских войн, принцип общественной незыблемости является логическим результатом прогрессивной индивидуализацией международного права. Вкратце, достоинство и неприкосновенность индивидуальности и ее право на защиту должна заменить суверенность как составную часть глобальных отношений.  Свободное право уже защищает мирных граждан от навязывания власти правительством и возлагает индивидуальную ответственность на солдат и официальных представителей, которые устраняют попытки нарушения человеческих прав.  Это наконец и оформляет ясные отношения между гражданами и государством. 

Соответственно мы должны учредить принцип общественной незыблемости наподобие нового Grundnorm современного космополитического юридического  и политического порядка, заменяющего суверенности. Несколько теоретиков не замешкали предпринять следующий шаг, объясняя гуманитарную интервенцию коалицией желающих как соблюдение данного принципа против нарушения человеческих прав. 

Чтобы парировать сомнения о том, что трансформация международных отношений  приравнивается к глобальной технократии и управления неисчисляемыми регуляторами и судьями, этот анализ наполнен фундаментальными нормами, которые должны приобрести конституционный статус в разграниченном мировом порядке. Не могу вдаваться в подробности в этом вопросе.  Достаточно сказать, что с тех пор как существует глобальное управление, оно должно ориентироваться на моральные принципы и поддаваться подсчетам определенным механизмом. Как только данные нормы найдут применение, глобальный разделенный порядок может полностью обойтись лишь анахроническим дискурсом и правилами суверенности и заменить старое международное право и медленные международные организации на разделенные эффективные космополитическое управление и законодательства. 

Это  подводит ко второму положению тезиса о том, что мы вступили в стадию постсуверенитета, разъединенного мирового порядка – а именно, что утверждение, что космополитная юридическая система, регулирующая глобальную политику, существует и что она уже конституциональная.  Для теоретиков системы, которые тщательно разработали данный подход, основное развитие это необходимость выхода мирового сообщества из старого международного порядка. Основная идея заключается в том, что международное сообщество приняло глобальный характер, перейдя от сегментной формы к целому комплексу взаимосвязей между большим количеством разнообразных глобальных систем, в состав которых входит и политическая система.  Функциональная дифференциация также возникла и в разделе подсистем, перекрывая и накладывая положения прошлых порядков международного общества, состоящие из суверенных территориальных единиц. 

Хотя данный анализ взаимосвязан с образом глобального политического порядка, представленного выше. Здесь также идут споры о том, что этот порядок состоит не из составных частей( штатов) , но из составных частей этих штатов с неправительственными гражданскими ролями.  С этой точки зрения наблюдается существенный рост законопроектов в мировом сообществе, независимых от государственного контроля и согласия.  Но утверждение, что конституциональная глобальная юридическая система существует включает переход от внешних социологических к внутренним легальным перспективам, сфокусированным на производстве юридической правомерности. Соответственно фокус на жестком, не мягком законе, на юридической системе а не на количественном росте регуляций.  Тем не менее, по этому подходу  также дискурс суверенности должен быть опущен.

Более того, с этой точки зрения это сама по себе юридическая система, а не внешняя политическая, административная или корпоративно-экономическая, которая определяет что есть право. Законодательная система не может быть понята в свете имплементации политических программ или воли суверенитета.  Суды являются ядром законодательной системы, и это входит в их компетенцию решать был ли нарушен закон в каждой конкретной ситуации и разрешать все споры относительно легальности действий. С точки зрения внутренней перспективы относительно системы нарушений, ориентированной кодом «легальный/нелегальный» , правопорядок  должен представлять собой закрытую нормативную систему без пробелов. 

Тем не менее, в условиях глобализации  юридическая система  и суды освобождаются от рамок штата и не требует больше ссылок на политический или юридический концепт суверенности. Глобализация нарушает традиционную юридическую доктрину, которая определяет различия между правовым актом и не правовым относительно конституции и суверенитета. Глобальная политическая конституция не осуществляет законодательную деятельность, но через систему децентрализованного легального отражения и через глобальное сообщество судов, которое устанавливает  правовую законность и правовые нарушения. Основной фокус здесь на необходимости глобальной политической конституции и глобальной юридической системе через полицентрический плюралистические и аутологическими процессы, которые способствуют созданию действующих правовых норм, которые регулируют исполнителей, соединены через тысячи сетей, связанных не территориально, но функционально, через коммуникативные коды и практический опыт. 

Почему так важно принять и далее институализировать нецентрализованное космополитное конституциональное право? Для системных теоретиков конституция это средство структурного объединения между субсистемными структурами и юридическими нормами.  Его функцией является гарантия разнообразия социальной дифференциации и освобождении внутренних механизмов каждой системы  и в тоже время институализировать механизмы самоограничения против их социальной экспансии.  Эта проблема впервые возникла в области национальных границ: механизмы, которые могли блокировать политическую инструментализацию мирного общества, экономики, права и так далее должны быть найдены и легально официально оформлены. Структурное увеличение закона и политической власти было основным решением. Соответственно, конституализированны права в форме негативных гражданский свобод являются механизмами, которые сохраняют автономность сфер разных действий в содействии с экспансионистической логикой государства. Структурное  соединение уменьшает ущерб, который может нанести политика и закон друг другу. Теория о глобальном конституционализме обобщает эту идею до глобальной политической субсистемы: права человека являются функционалными эквивалентами гражданских свобод. 

Полагаясь на H. L. A. Hart’s критерий этот подход указывает на некоторые признаки глобальбного конституционализма. Изменяющиеся законодательные сети описанные ранее сконструированы по принципу гетерархии организации судов, которые обеспечивают глобальные средства судебной защиты и находятся в центре глобального конституционализма. Это включает разнообразные уровни общения, начиная от представления решений зарубежных судов национальными судами до организованных собраний верховных судов, например таких ,которые проводит Организация верховных судов Америки раз в три года, до наиболее сложных форм юридической кооперации, включающие партнерства между национальными судами и межнациональными трибуналами, такие как ECJ и более ранний ICC. Увеличение надгосударственных судов  должно быть представлено как инструмент, обеспечивающий глобальные судебные решения по нарушению космополитического закона, не принимая во внимание факт, что они берут начало в договорных организациях. Даже национальные суды могут удваиваться как элементы этой легальной космополитической системы до такой степени, что они участвуют в интерпретации и решениях по нарушениям глобального права. И тем не менее, несмотря на факт, что все штаты являются основными сторонами, ответственными за соблюдение прав личности,  они все же настаивают на существовании космополитических легальных норм, и их тщетные попытки сделать это могут привести к космополитической юстиции. 

Рассмотрение закона о правах человека как общего международного права существует и функционирует как высшее право в содействии с волей штатов. Ни одно соглашение не будет рассмотрено, если оно нарушает права человека, так как они основаны на консенсусе.  В эту категорию входят такие нормы как запрет на наказания, геноцид, убийства и исчезновения, преступления против человечества и так далее. Увеличение  правил «всем в назидание» еще один знак конституционного космополитизма, определяющий  превосходство старого международного юридического порядка.  Тот факт, что теперь личность является основным субъектом международного права , о чем свидетельствует международный закон по правам человека, также утверждает космополитический характер глобальной легальной системы. 

Наконец, суды решают что эквивалентно нарушением общественных норм, и они начинают диспут о  юридической законности  в глобальной юридической системе. На данный момент в данной системе присутствуют  нормы, которые определяют источники, благодаря которым нормы становятся законами. Это основное определение глобальной политической конституции означает, что процесс законодательства законен. Когда  бы не встал вопрос об источнике закона, он сразу превращается в вопрос о том насколько данный закон легален- вопрос, который под силу разрешить только судебным органам.  Таким образом существует еще и закрытая аутопоэтическая глобальная юридическая система.  

Эти процессы развития по истине впечатляющие и безусловно превосходят традиционные международные правовые принципы. Тем не менее, чтобы утверждать, что они уже могут рассматриваться как космополитический политический основной закон, который должен  заменить международное общество суверенных штатов и международное право, пока опасно и  слишком рано. Риск заключается в том, что символический конституционализм может обернуться стратегической политической и силовой войной.  Примером данной ситуации может послужить нарушение прав человека во время захвата американской армии Ирака во время правления Буша. 

Применение космополитический принципов чтобы определить штат как «криминальный» и чтобы оправдать военное вмешательство как необходимую меру позволяет нарушителю закона выставить себя как приверженца глобальных конституциональных легальных норм. Некоторые теоретики системы имеют представления о данном риске, но они соотносят это с незаконченностью процесса перехода от международного к космополитическому праву, настаивая тем не менее на законном и систематическом характере глобальной законодательной системы. С их точки зрения проблема заключается в ограниченном количестве мировых средств защиты прав: ICJ ощущает недостачу юрисдикции, ICC не имеет четкого определения преступления агрессии и так далее.  Как только данные ограничения будут устранены, закон сможет контролировать политику. 

Это достаточно серьезные проблемы и я еще вернусь к ним. Но я сомневаюсь ,что существует основная ошибка в данном подходе. Вкратце озвучивая все то, что децентрализованная космополитическая юридическая система должна включать еще недостаточно для демонстрации социологического утверждения, что все это на самом деле существует. Проблема заключается в конкретном типе легализации: обобщении чисто внутренней юридической перспективы сфокусированной на нарушении закона. Конституционные элементы и некоторые структурные увеличения не приравниваются к конституционализму, и присутствие некоторых глобальных средств защиты прав не означает, что полностью сформированная автономная космополитическая юридическая система уже существует.

Кроме того, чтобы заявить, что концепт суверенности не имеет уже никакой силы потому что он не нужен для внешней юридической активности или для прямого концепта основного законодательного документа является миопическим.  К сожалению, это подрывает основной принцип международного права -суверенное равноправие штатов- и блокирует необходимое отражение того, что должно быть применено к правам человека и другим космополитическим принципам ,с которыми они могут перекликаться.

Критические взгляды о новом легальном космополитанизме.    
Эмпирическая сложность. 

Существует несколько проблем на эмпирическом уровне. Первая – существование глобальной сетевого конституционального политического порядка, даже несовершенного, чересчур преувеличено.  Самое важное разумеется это движение в направлении принятия индивидуальности как юридических субъектов, обеспеченных фундаментальными правами на основе международного права. Человек, нарушивший данный закон может предстать перед трибуналом без надлежащих процедур стандартных национальных юридических систем, и утверждает, что не будет утаивать о случаях правонарушений. 

Но сказать четко,  что эти конституциональные элементы являются знаками космополитического юридического порядка невозможно. Эти изменения по мнению космополитов определяют, что мы находимся в переходной стадии вдали от интернационализма к космополитной юридической и общественной мировой системе. Совершено непонятно какая версия международного общества и  какая модель суверенитета была заменена. Юридические космополиты говорят о том, что данный скачок произошел от Вестфальского суверенитета к космополитному юридическому порядку, но это лишь субъективное мнение: первое, если когда-то и существовало, ушло. 

Более того очень важно признать, что такие принципы как суверенное равенство, ненападение, невмешательство и самоопределение  это новые понятия: это не пережитки вестфалевского международного порядка или концепции суверенности, которое некогда превалировала. Последний привлекал юридическую конфигурацию, которая приписала вестфалевскую суверенность и равномерное признание только европейским государствам и дали этим государствам иметь возможность колоний и объявлять войну по самым разным причинам.

Новая версия суверенного равноправия ,продиктованная уставом ООН предписана всем членам-государствам, и с 1960 года рабство было отменено.  Устав ООН также устанавливает  принцип коллективной безопасности и дает  Совету Безопасности право решения, когда использовать силу, чтобы отражать угрозы миру и безопасности. Сегодня эта предусмотрительность используется как для решения конфликтов на местном уровне, так и для международных ситуаций. Это и есть космополитическая сфера ООН. Тем не менее, суверенность, реконструированная и исправленная в суверенное равенство, включающая принципы юрисдикции и ненападения, остается  провальной позицией ООН. Эти принципы должны быть восприняты как части проекта по демократизации а не по упразднению суверенности. Разумеется концепция того, что должна включать в себя суверенность изменились. На сегодняшний день суверенное равенство штатов признается наравне с  ограничениями, на которых некогда основывались суверенные привилегии.  Эти ограничения, установленные международными организациями, провозглашают новую форму международного сообщества, основанного на повышенной кооперации между штатами и измененной концепции  суверенности.  Поэтому рост международной кооперации, увеличенный акцент на правах человека с 1990 года, экспансия межправительственных организаций и их увеличенная способность вмешиваться должна привести международное сообщество к тому, чтобы четко определить, в какой момент штаты могут остаться неприкасаемыми от  внешнего воздействия. В современных условиях ответы пока что неясны. Но мы явно не находимся в мире, где функциональное различие и межнациональные связи  заменили штаты и  сделали суверенность незначимой. Имело место быть частичного разъединения суверенности в плане функций. Но такое разделение оказалось неэффективным.: представленное правительство не был заменен власть, и единство и суверенность государства остались на той же стадии, как и важность общественного международного закона и организаций. 

Нормативные двусмысленности
Космополитические моральные и юридические теоретики готовы покинуть идею суверенности, потому что она представляется им как утверждение силы, неограниченной законом, и  бастион против законных, политических и военных действий, необходимых для насаждения человеческих прав. 

Я утверждаю, что данная точка зрения ошибочна и что дискурс суверенности включает нормативные принципы и символические значения столь необходимые для соблюдения. Даже если хотя бы один конкретный режим суверенности ослабел , другой может занять его место на том же уровне. Поэтому абсолютная концепция суверенности была оставлена. Теория и практика современного конституционализма показывает, что ограниченная суверенность отнюдь не оксюморон и что суверенность, конституционализм и свод законов несовместимы.

Я даже делаю более сильное заявление. Расположенное на границе между политикой и законом, суверенность вызывает как общественную власть , которая приводит в действие общественный закон и общественный закон, который данную власть ограничивает. 

С политической точки зрения суверенность  приводит к автономии политических и различным политических отношений между гражданами страны и самим правительством в пределах данной теории. На сегодняшний день суверенность обозначает ,что политическая сила публична и велика, так как она облекается правительством. Отсюда следует, что дисскурс суверенности провозглашает политику как различимую реальность общественной активности в рамках которой подразумевается, что власть будет служить общественным целям , осуществляться в соответствии с законом.

Дискурс о внешней суверенности встает в рамках плюралистической политической вселенной в которой ничто не существует в форме единичной глобальной организации или мировой империи. В данном контексте суверенность становится составной частью предпосылки международных отношений и выполняет гносеологическую функцию. С внешней точки зрения, суверенность включает нормативные принципы автономности, предписанные сообществами суверенных государств друг другу. Для пущей уверенности утверждение автономности было увеличено в Вестфальсткой модели до эксклюзивности. Система суверенных государств состояла из дискретных взаимоисключающих территориальных юрисдикций. Это подразумевает, что не включенное сообщество является зависимым. 

Международное и космополитическое право могут иметь собственную интеграцию и юридический охват, не угрожая автономии политики, которую она подразумевает. Такой закон может достигнуть прямо в рамках государства своего юридического статуса. Государство может быть суверенным до тех пор пока отношения между  правительством и обществом остаются автономными. Вкратце, оставляя принцип суверенности в центре сохраняет бремя доказательств того, где оно должно быть: на плечах некогда интервентов. 

Парадокс многоуровневого глобального политического порядка может быть и продуктивным. Он должен подтолкнуть юристов и политических теоретиков к созданию новых разграничений, которые бы развивали официальное международное право способами совместимыми с изменениями в системе ценностей и осложнениями мирового порядка. Суверенное равенство и права человека являются новыми и необходимыми принципами: оба основаны на том, что Юрген Хабермас назвал эгалитарным универсализмом, и они могут стать взаимодополняющими, если будет вера в то, что можно будет создать новые разграничения и обновить правила международного легального порядка . 

Позвольте мне быть откровенным на данном этапе. Если истолковать современную суверенность или демократию как право человека , значит сделать ошибку: это сводит политическое к моральному, личность к человеку и путает коллективное политическое действие общественности с юридической позицией общества. Спорить, чтобы сделать международный юридический принцип суверенности смежным с правом человека означает софистику. Современная суверенность это регулирующий принцип, не индивидуальное  право.

Глобальное право без государства- идеология или империя?
Разумеется для Шмита и его последователей суверенное равенство обычно утверждает неравенство. Только равные равны между собой. Равенство обозначает одинаковость. И отсюда следует, что система суверенности, которую он анализировал устанавливала суверенное равенство для «друзей»-членов европейского союза. 
Открытое плохое отношение к международному праву и европейскому союзу удваивается использование моралистического дискурса гуманистического вмешательства для учреждения прав человека. Нога в ногу с данным дискурсом идет насаждение военной силы. Это определят Соединенные Штата Америки как единственную государственную супердержаву. На повестке дня сегодня проект империи. Как было выяснено ранее, Хардт и Негри утверждают, что данный проект уже существует. . Они отрицают, что центром являются США, заявляя о существовании империи с несколькими головными центрами.  Они неправы по двум этим пунктам одновременно: проект еще не запущен и действительно существует центр едины для всех.

Тем не менее, Хардт и Негри заявляют о децентрализованном общем конституционализме как о возможном способе образования империи. Они  правы в предупреждении, что дисскурс может быть использован в проекте империи. Многие юристы и теоретики по правам человека оправдывают проект империи как возможность создания человеческих прав. И действительно  их теория имеет что-то общее с проектом империи. 

Утверждение суверенного равенства.
Существует альтернативный проект империи и системе выбора описанной Шмитом. Я верю, что можно усилить международные организации и развить международное право таким путем, который будет предохранять государственную суверенность и человеческие права. Это подразумевает наличие некоторых теоретических и практических шагов. 
Дисассоциация тесной связи между автономией и уникальностью является первым теоретически шагом к данному проекту. Вторым является прощание с принципом абсолютизма суверенности в пользу взаимосвязи описанной ранее. 

Третьим шагом является  является демократизация внешней суверенности, подкрепленной международным правом. Это идея поддерживаемая суверенным равенством. Она сообщает о всех трансформационных развитиях в системе международных отношений с периода Второй Мировой Войны. 

Четвертый шаг- воспитание внутренней демократии государства. Что делает суверенность государств ценной- факт, что автономия-это первое условие для современной суверенности и демократии в политической системе. На сегодняшний день идея самоопределения это не только принцип национального единства и свободы, но и принцип современной суверенности, включающей демократическое управление, подчиняющееся закону. Пятый шаг должен быть предпринят, если проект империи все же потерпит фиаско, а именно возможность существования равноценной силы для противостояния силе США. Последний шаг заключается в возможности остановить веяния к демократизации международного права, которая началась в 1990 году с нападения на Косово. Эти внешние вмешательства обычно оправдываются моральной стороной властвующих спасти людей в чрезвычайных ситуациях нарушения прав человека. 

На данный момент у нас нет глобального права или конституционного международного порядка, но мы имеем жесткий закон, который может развиваться в правильном направлении. Сегодня  у нас есть два выбора: усиленное международное право или имперические проекты существующей и будущей супервласти. Мы знаем, что даже если сильные государства выступают гарантами человеческих прав, они же их могут и нарушать. Безусловно еще не пришло время распрощаться с дискурсом суверенности, так как именно он может помочь расположить мировые регуляции и космополитическое право по одну сторону от первого проекта и помочь устранить инструментализацию посредством второго. Это единственный отвеет на вопрос Шмитта о том, что «тот, кто возвышает гуманизм обманывает.»

 
Свежие публикации

Top!