суббота, 29 апреля 2017
ПЕРВЫЙ В РОССИИ САЙТ, ПОСВЯЩЕННЫЙ МИРОВОЙ ПОЛИТИКЕ
 
Главная arrow Работы студентов и аспирантов arrow Публичная дипломатия как утрата мирового господства

МИРОВАЯ ПОЛИТИКА: ИСТОРИЯ, ТЕОРИЯ, ПЕРСПЕКТИВЫ


Дискуссионная трибуна
Мировая политика в лицах
Лидерство в мировой политике
Геополитические доктрины
 
Материалы
Библиотека
Сравнительная политология
Теория Мирового Политического Процесса
Работы студентов и аспирантов
 
Поиск по сайту
Авторизация





Забыли пароль?
Статистика
посетителей: 1223481
Публичная дипломатия как утрата мирового господства Версия для печати Отправить на e-mail
воскресенье, 15 апреля 2012

Перевод выполнен:
Гончаров Степан,
студент 2 курса факультета политологии
МГУ имени М.В. Ломоносова.
Отредактировано – Косоруков А.А.

Публичная дипломатия как утрата мирового господства
проф. Майк Влахос
Главным, но не последним звеном неудачной глобальной войны США против терроризма стала «публичная дипломатия». Возможно, публичная дипломатия помогла приблизить утрату США своего мирового влияния. Но начиналось все совсем по-другому. Безусловно, глобальная война США против терроризма ускорила пересмотр легитимности их власти, с помощью которой положение Соединенных Штатов было бы постоянным и легитимным. Однако, вместо этого, благодаря своей публичной дипломатии, кампания США привела к обратным результатам. Недавний американский опыт по пересмотру мирового устройства, закончившийся потерей прежнего господства, поможет научиться извлекать пользу из истории публичной дипломатии наполеоновской Франции и раннего периода эпохи Сёва в Японии. Их опыт в методике стратегического убеждения может многому научить нас сегодня.

«Публичная дипломатия» (или «пропаганда», или «стратегические коммуникации») – это ежедневный неотъемлемый компонент системной политики. К тому же, иногда он выходит за рамки управленческой рутины, потому что некоторая великая идея может подвигнуть правительство на проведение смелых предприятий, например, войны.

Война требует создания продуманной стратегии, осмысленной и  концептуализированной на более высоком уровне, чем при ежедневной работе. Успешная продуманная стратегия так же зависит от убеждения, как и от денег, людских ресурсов и военной силы.

Поэтому результаты второй мировой войны и холодной войны зависели от убеждения не меньше, чем от принуждающей власти. Эта истина заключена в их мифическом статусе. Глобальная война против терроризма широко использует лозунги второй мировой и холодной войн, как бы говоря: «мы используем тот же язык, так что наша война – их заслуженный преемник, и она непременно будет продолжаться. Все идет к тому, что она будет ничуть не менее легендарной».

Но война была проиграна. Более того, эта война свела к нулю достижения двух великих войн, которые она должна была воссоздавать и продолжать. Вторая мировая война и холодная война изменили мировой порядок и сделали США (неформальной) мировой властью. Попытка закрепить ту же самую власть формально и на постоянной основе может привести к ее потере навсегда. В таком случае, публичная дипломатия должна нести основную ответственность за недопущение этого.

Глобальная война против терроризма как изменение мира

Почему глобальная кампания по борьбе с терроризмом подорвала мировое влияние США? Более того, почему аутентичный «язык» и аргументы второй мировой войны и холодной войны, переделанные для Великой американо-мусульманской войны, неспособны убеждать? И далее, как публичная дипломатия глобальной войны против терроризма в действительности стала уменьшать американскую силу?

Во-первых, глобальная война против терроризма представляла собой другую модель. Это была не национальная, народная война, как вторая мировая война или холодная война (например, во Вьетнаме). Вторая мировая война мобилизовала «свободный мир» в час крайней опасности для всего человечества, холодная война добилась той же мобилизации, будучи менее агрессивным «затяжным конфликтом». В противоположность ей, глобальная война против терроризма была классическим имперским предприятием. Она была полностью контролируема государством, и, таким образом, риски и награды были заслугой власти. Все, что требовалось от гражданского общества, – это пассивная поддержка и невмешательство. Как сказал президент в своем обращении к американскому народу: «Думайте о своих делах».

Подход организаторов глобальной войны против терроризма к странам «мирового содружества», партнерам по второй мировой и холодной войнам, был таким же. Ожидалось, что они поддержат инициативу, но их активное участие не предполагалось. Это было серьезной проблемой, потому что правительство США хотело удерживать полный контроль над ситуацией. Те, кто решили участвовать, хоть и на условиях США, должны были бы быть награждены как участники «клуба добровольцев». Это обстоятельство тоже напоминает рискованные имперские кампании.

Трансформация кроется в замене союзного мирового порядка, в котором американская власть была в основном неформальной, на порядок, управляемый глобальной войной против терроризма, то есть на более устойчивый мировой порядок. Движущей силой этого преобразования стала легальная концепция преимущественного права, права превентивной войны. Ранее эта концепция не применялась повсеместно. Наоборот, превентивная война декларировалась как уникальное право США, которым мы поделились бы с надежными друзьями и союзниками. Но последнее слово оставалось бы за нами.

Безусловно, террористические атаки 11 сентября 2001 года определили превентивную войну как единственно возможную форму решения проблемы. Но сам процесс реализации этого решения рассматривался как установление нового мирового порядка. Нас уверяли, что ради человечества и мировой безопасности правом на ведение войны должно быть наделено единственно совершенное и «великодушное» государство, поддерживаемое коалицией других государств.
Заметьте, что коалиция рассматривалась как желательная, но не обязательная черта мировой власти. Если бы старые союзники США согласились идти в ногу с Америкой, их поддержка сделала бы трансформацию системы гладкой и безболезненной. Это также создало бы формальную связь – видимость «комфортной» непрерывности – между миром с неформальной ролью единственной силы и конституированной единой властью. Но это не было непременным условием.

Зачем же нужно было уходить от очень удачной модели? Все очень просто, это аргументировалось тем, что борьба новой «империи зла» с цивилизованными странами вызвала необходимость санкционировать использование американской власти. Неизбежные действия США сами по себе расширяют и укрепляют ее фундамент. Человечество будет убеждено не только внутренней необходимостью действий со стороны США, которые бесспорно требуются после событий 9/11, но также и триумфальным успехом каждого начинания Америки.

Но военные интервенции и оккупации смогли легко дать толчок сильным мировым изменениям. Было заявлено, что США с помощью иракской кампании «трансформируют Средний Восток». Но во Втором Инаугуральном Обращении Президент ясно обозначил, что США также собираются изменить весь мир:
Наша страна приняла обязательства, которые трудно осуществить, а уходить от них постыдно. К тому же мы всегда действовали в великих традициях либерализма нашей нации, десятки миллионов человек получили свою свободу. И пока надежда воодушевляет людей, еще миллионы людей найдут ее. Наши усилия помогли зажечь огонь – огонь в душах людей. Он согревает тех, кто чувствует его силу, он сжигает тех, кто стоит на пути прогресса, и однажды этот непокорный огонь достигнет самые темные уголки нашего мира... Так что политика США состоит в том, чтобы находить и поддерживать рост демократических движений и институтов в каждой нации и культуре, с конечной целью покончить с тиранией в нашем мире.    

Сам факт произошедших изменений был бесспорным. Это выступало непреодолимой силой процесса исторического развития, вызванной выборочным использованием военной силы. Что было намного больше, чем просто «шок и трепет», рожденный блестящим военным ударом, но также, если посмотреть на это критически,  неудержимой силой «реконструкции». Священная для американцев история успеха – начиная с радикальных республиканцев времен Гражданской войны до Вудро Вильсона, Маршалла и Макартура – подтверждала положение о том, что враг всегда восстанавливает свои силы и поднимается.

Никто не оспаривал этот несомненный факт накануне иракской операции. Нам сказали: «Только посмотрите на Германию, Японию и Корею сегодня!». Сила американской мощи в мирное время, способная гарантировать ведение блестящей войны, была совершенно неизбежным этапом истории.
Мы должны оценить целиком всю задачу, очерченную для публичной дипломатии в этой войне. Ей приходилось давать живое, смелое видение мировых изменений американскому народу. Этому видению перестало удовлетворять требование нанесения «поражения» терроризму или реформирования Ислама, так что публичной дипломатии пришлось зайти дальше поддерживания связи с мусульманами. Она стала ответственна за объединение американцев и завоевание авторитета на международной арене.

Накануне войны The Atlantic Monthly свосхищением поместило рассуждения Джеймса Вулси, основного сторонника Администрации:
«Если бы вы взглянули в будущее, вы могли бы увидеть, как сложно это будет выполнить, [говорит Вулси]. Каждый может сказать: «О, конечно, вы собираетесь демократизировать Ближний Восток». Но если вы посмотрите на то, что мы и наши союзники уже сделали с помощью трех мировых войн двадцатого века – двух «горячих» и одной «холодной» – и что мы сделали в промежутках, мы как раз получим эти две трети мира. Если вы посмотрите на то, что произошло менее века назад, тогда ситуация, при которой арабский мир плюс Иран двигаются в том же направлении, покажется нам менее удивительной. Это не американизация мира. Это афинизация его. И это выполнимо».

Здесь мы можем выявить второй аспект публичной дипломатии глобальной войны против терроризма. Глобальная война против терроризма открыла новую форму публичной диломатии, в которой «новые медиа» служат для проведения кампании по убеждению внутри страны и в которой «старинные», официальные информационные средства играют лишь поддерживающую роль. Основная часть усилий глобальной войны против терроризма, относящихся к сфере публичной дипломатии, была направлена в якобы «частные» медиа – через обсуждение важных событий на радио, канале Fox News, высказывание мнений компетентных, сведущих, лояльных к своей партии «комментаторов» (таких как Вулси) и массовые интернет-сайты как Lucianne.com и FreeRepublic.com.

Кроме этого, громкие неправительственные медийные возмущения маскировали наличие глубоких координационных связей между частными медиа и Белым домом. Многие действия в отношении владельцев радиостанций и скрытого от посторонних глаз «союза» аналитиков проводились неформально. Кое-что из этого было закреплено на практике. Например, Fox каждый день координирует свои действия с Белым домом, чтобы быть уверенным в соответствии обсуждаемых тем официальной позиции власти.

В этом нет ничего предосудительного или даже секретного – ежедневные служебные записки, координирующие передачу информационных сообщений, просочились в интернет и были там распространены. «Однако весь объем управленческих махинаций Белого дома был раскрыт газетой New York Times в апреле 2008 года. В течение всего хода войны Администрация могла по своему усмотрению превратить подавляющее большинство военных аналитиков на телевидении в «слуг» Пентагона, где они  запросто выступали в роли «суррогатов» и «умножителей силы». Это недавнее разоблачение показывает, как кампания по борьбе с терроризмом собиралась убеждать американский народ, причем теперь уже на современном уровне. Его поддержка была призом. Американцы – а не мусульмане или европейцы – были реальной целью воздействия. Американцев убедили в необходимости изменений их собственной власти в мире.

Эта исключительная история, в которой не призналось ни одно из влиятельных средств массовой информации, даже после того, как она была раскрыта в NYT и других газетных титанах!

Сейчас провал публичной дипломатии глобальной войны против терроризма должен быть очевиден. Традиционные стратегические коммуникации, фокусирующие внимание на враге и его мире, не ставились на центральное место в новой генеральной стратегии. Были сомнения насчет того, как она смогла представить и помочь поддержать презираемую «либеральную» модель неформального мирового порядка. Поэтому установленная форма публичной дипломатии была придатком к основным усилиям. Она должна была быть не более, чем посредником главных внутригосударственных медийных обращений: распространение «трансформации», «свободы» и «демократии», как их понимают американцы, в среде мусульман.

«Старомодная» публичная дипломатия была не более чем украшением для использования основной, продуманной стратегии убеждения в собственной стране и в случае непредвиденных обстоятельств за рубежом. И все же в новом мире накануне вторжения в Ирак публичная дипломатия, хотя и в измененном виде, была очень важна. Таким образом, последующий провал публичной дипломатии по-прежнему нуждается в изучении. Почему же значение «старой» модели публичной дипломатии было недооценено? Как прежняя и новая модели публичной дипломатии глобальной войны против терроризма способствовали тому, чтобы проявились непредсказуемые и  катастрофические последствия? У истории, разумеется, на это есть внушающий доверие ответ.

Публичная дипломатия и пересмотр мироустройства в истории

Наполеоновская Франция и ранний период эпохи Сёва в Японии полностью раскрывают суть ранних неудач стратегии публичной дипломатии. Если говорить более конкретно, оба примера обладают близким сходством с неудачей администрации Буша в глобальной войне против терроризма. Конечно, это ни в коей мере не подразумевает какого-либо морального сходства; так же, как и не отменяет их ироническое сходство.

Наполеон в конце 18 века и Япония в 1930-х стремились к тому, чтобы решительно пересмотреть мировой порядок. Обе страны использовали публичную дипломатию, чтобы доказать, почему это было полезно и почему в условиях существующего порядка необходимо принять их ревизионистское предложение. Но убеждение других стран было в лучшем случае всего лишь помощником в решении проблемы, где главная роль отводилась силе. Их сильнейшие аргументы были припасены для собственных граждан. Они не обращали внимания на то, как тяжело будет изменить мировой порядок без представления очень весомой на то причины. Их реально интересовало только рекламирование идей мировой трансформации внутри страны.

Поэтому новый порядок Наполеона нуждался в изменении революционной идеологии. Французская революция создала образ Франции и возможность для возникновения новой самоидентификации у всего человечества. Наполеон решительно развернул французский народ в совершенно ином направлении. Следуя за кистью Давида, мы можем проследить, как идея революции изменяла сама себя: от «Клятвы Горациев» до эпической картины «Этюд для раздачи орлов».

На первом полотне республиканцы Горации, братья и отец, воплощают собой роковую и торжественную приверженность людей общему управлению. В картине «Этюд для раздачи орлов», однако, Наполеон одновременно является и современным императором Рима, максимально возможным воплощением всеобъемлющей власти, и символом революционного стремления отождествить человека с Богом. Он принимает восторженные восклицания тех же людей, которые принимали республиканскую клятву, в то время как Франция олицетворена в его армии, людей, которые сейчас присягают на верность его верховной власти. Какая трансформация революционной мечты!

Режим раннего периода эпохи Сёва также решил после внутренних, иногда яростных споров изменить мировой порядок в Азии. Возможно, современная Япония достигла успеха слишком быстро. Правительство Японии смогло стать сильным и уважаемым и уйти от мрачного средневекового периода, когда все ее азиатские соседи были покорены европейским империализмом. Более того, Япония в одном смелом прыжке смогла сразить Российскую империю и стать единственной неевропейский мировой державой. Затем Япония быстро сделала еще один шаг вперед, вступив в Антанту в 1914 году, и вышла из мировой войны одной из трех крупнейших мировых держав. Это бесспорный рекорд для всего лишь трех поколений, особенно для еще живых генро (старейшин - государственных деятелей), которые действительно вывели Ниппон из изоляции.

Но эта фантастически успешная национальна история несла в себе причины саморазложения. Если Япония достигла мирового величия с помощью собственных предприятий, то сейчас она вдруг оказалась под разрушительным влиянием силы этих свершений. Таким образом, в 1930-х гг. японские стратеги верили, что они могут пойти дальше и снова достигнуть изменения мировой системы с помощью активных действий: благодаря тому, что другие подчинятся силе Японии.

Почему мы сравниваем глобальную войну против терроризма с пропагандой Наполеона и ранним этапом эпохи Сёва? Для начала, все эти три концепта преследовали схожие цели: пересмотр миропорядка. Более того, их стратегии убеждения были построены в значительной степени на одном основании. Во-первых, они не могли отделить убеждение собственного народа от экспортируемого влияния, и усилия, распространяемые в пределах страны, всегда преобладали. Во-вторых, публичная дипломатия занимала скромное место во всех генеральных стратегиях, которые базировались на силе действий (борьбы), где убеждение было в роли придатка. В-третьих, хотя официально обсуждались стратегические цели международных взаимоотношений, все они следовали стратегии подчинения. Обострение этих противоречий был в каждом случае стимулирован публичной дипломатией.

Внутреннее развитие публичной дипломатии в глобальной войне против терроризма

Публичную дипломатию глобальной войны против терроризма можно сравнить с пропагандой времен Наполеона и Сёва по пяти основным аспектам, которые раскрывают их общий характер:

  1. Это была публичная дипломатия военизированных супердержав, подготовленных для наращивания военной мощи и использования в качестве основной стратегии «шок и трепет».
  2. Сосредоточение основных усилий и «центр тяжести» публичной дипломатии приходились на нацию, людей и политику.
  3. Таким образом, было совершенно неважно, что риторика сама себя дискредитировала на международной арене, потому что внимание уделялось только местной аудитории. Весь остальной мир должен был быть убежден силой.
  4. Риторика страны проистекала из неверного восприятия мировой ситуации. Следовательно, циничное подавление публичной дипломатией принципов идеализма и альтруизма – одновременно в национальном духе и современном духе времени – не расценивалось как самоуничтожение.
  5. Нередко кичливый тон публичной дипломатии отражал глубоко небезопасный подход к международным отношениям – одинаково и с точки зрения друзей и врагов, и с точки зрения нейтральных стран. Скорее предпочтение отдавалось подчинению, нежели какому-либо стремлению к отношениям равенства.

Власть «шока и трепета»

Наполеон лично выиграл 60 сражений. Они были его холстом и палитрой, и до самого конца он верил, что сражение – это единственная форма власти. Кто мог бы отрицать эту заманчивую истину с высоты его достижений? Одна великая битва, такая как битва при Аустерлице, могла поставить на колени всю коалицию врагов:
«Менее чем за четыре часа армия, состоящая из ста тысяч человек, под командованием императоров России и Австрии была либо уничтожена, либо рассеяна… Посмотрите, как за два месяца эта третья коалиция была разбита и рассеяна; мир настанет уже скоро».

Подобно этому современные японцы полагали, что неразрывная связь мирового статуса и власти была создана искусственно «Богом из машины»  и запрограммирована  мифом и современностью. У Наполеона был Аустерлиц, а у Японии Цусима. Они были прототипами «шока и трепета» на первом этапе развития современного самосознания.

Мы должны помнить, что вторжение в Ирак должно было стать высшей точкой разворачивающегося исторического самоопределения и мифическим образом отмечено самыми великими военными победами. Ожидаемое событие не просто воссоздавало вторую мировую войну, но и завершало  период неприкосновенной истории.

Более того, как нам утверждали, войска США стали «богами войны». Одна лишь демонстрация американской силы должна была повлечь подчинение и сделать возможным трансформацию примитивных и средневековых сообществ Ближнего Востока. Операция «шок и трепет» не была основана только на военной доктрине, а скорее стала центральным звеном публичной дипломатии глобальной войны против терроризма.

Вера в то, что путь трансформации кроется в борьбе, мягко подводит нас к форме публичной дипломатии, построенной вокруг описания противостояния в победном духе. Поэтому «прикрепление» журналистов к военным частям во время войны в Ираке было американским ответом художникам-баталистам, таким как Антуан-Жан Гро и Луи-Франсуа Лежён, изображавшим события «с места происшествия», чьи волнующие полотна, как наши видеозаписи, были очевидным свидетельством победы режима и прозрачности власти Франции. Экскурс простых американцев в жизнь армии США посредством демонстрации видеозаписей компенсировало и удовлетворяло желание людей участвовать в победе их правительства. В этом заключалась суть публичной дипломатии глобальной войны против терроризма.

Но так же, как Наполеон, наше военное командование исказило историю и социальные изменения. Это довольно скоро стало появляться в каждом видеофрагменте. Так же, как Наполеон цеплялся за надежду окончательно победить только с помощью сражения, мы хватаемся за надежду получить «вторую мировую войну» – ту же трансформацию как в Германии и Японии – даже после многих лет сотрясающую страну бунта, говорящую об обратном. Мы все еще жаждали видеорепортажей с места ожесточенных боев, как будто линия огня, проходящая по захудалым улицам, была местом, где война закончится для нас победой.

В этих стремительных внутренне управляемых событиях публичная дипломатия, направленная на мусульман, и особенно иракцев, относится уже к другой истории. Она включила сомнамбулическое заимствование методов пропаганды времен второй мировой войны, топорно разработанных «psyops» (психологических операций), таких как подкуп корпорацией «Lincoln Group» местных журналистов для проведения пропаганды, и антиамериканский эффект, произведенный нашим невольным созданием – тюрьмой Абу-Грейб.

Решение проблемы можно найти в нас самих

Пока еще мы не обнаружили ничего, что отвергло бы полезность внутренне направленной публичной дипломатии. Ранняя публичная дипломатия Наполеона была крайне плодотворна. Более того, она была эффективна не только в среде французов, но и по всей Европе. Она была эффективна даже среди самых жестких противников дореволюционного уклада Франции. Эпоха феодальных княжеств в Германии клонились к закату, появлялись новые республики в Голландии и Италии. Этот короткий период в конце 18 века являл собой момент, когда цели революционных изменений во Франции и «мировых трансформаций» могли быть достигнуты.

Но Наполеон пошел путем построения империи: он стремился легализовать мировую власть Франции, отводя себе роль монарха. Официальный пересмотр миропорядка на самом деле означал не просто подчинение, но и окончательную замену дореволюционного режима. Франция стала скорее центром распада, чем присоединения, не только для крупных держав, таких как Австрия, Пруссия и Россия, но и для небольших стран как Португалия и, особенно, для разрушительного народного восстания в Испании.

В послереволюционном искании национального идеала Франция вновь уделяла основное внимание внутренней политике за счет других европейских народов. Если бы «Франция тогда была лидером цивилизации», как говорит Стюарт Вульф, Французская революция укрепила бы свою роль вектора цивилизации благодаря универсальности ее политического «месседжа» - свободы и равенства. И в более поздние годы правления Наполеона реформы, которые Франция проводила на покоренных территориях, подтверждали претензию на уравнивание понятий «цивилизации» и «французской нации». В то время Франция больше чем когда-либо приобщилась к универсальным ценностям цивилизованного мира, но и в буквальном смысле была «переносчиком» этих ценностей менее развитым народам.

На самом деле это не способствовало проведению самой «убеждающей» публичной дипломатии. То, что собирало в единый центр усилия нации, было воспринято в Европе как надменность и презрение. До сих пор использование государством этой французской «исторической мечты», включая ее акцент на «свободу» и «цивилизацию», ее обращение к общей, универсальной власти и ее узконаправленный внутренний вектор, служит образцом для публичной дипломатии глобальной войны против терроризма.

Чем теснее кольцо неприятностей окружало это французское предприятие, тем большая жертва требовалась от французского народа, тем больше смещался фокус пропаганды на убеждение самих французов. Один из способов достигнуть этого состоял в том, чтобы представить войну жизненной, реальной, хотя и все еще благородной, борьбой: борьбой «нас против них» за будущее французской и, таким образом, западной цивилизации. Как объявил Массена́, «сейчас только старания Франции могут предупредить возврат к варварству, в которое враги стремятся ее втянуть».

Другой способ состоял в обращении к местному пониманию экзистенциализма, поддерживавшему самые глубинные силы Отечества. Мы должны стойко переносить войну и пройти через нее как единое общество. Таким образом, ускользающая победа в войне воздействует на публичную дипломатию так, чтобы погасить внутреннее своеобразие, сохраняя запасы сил нации, необходимые для окончания ее миссии. Режим Наполеона постоянно боролся с противодействием набору в армию, но война «нас против них» подразумевает только небольшую часть убеждающей силы, распространенной на остальной мир. После 2004 года, как и поздняя Французская империя, «домашняя» публичная дипломатия глобальной войны против терроризма использовала ту же самую драматичную риторику.

Пропаганда режима Сёва также стала сосредотачивать внимание на экзистенциальном подходе «сделай-или-умри» – «мы против них». Но это воплотилось в другой экзистенциальной перспективе, в которой национальная чистота была воплощена через жертвование в некоторой форме коллективной трансцендентности. Война в Японии строилась, вне всякого сомнения, вокруг этих оснований. Размышления о войне можно рассматривать как драматическое крушение политики идентичности, и, соответственно, переход к национальному осмыслению. Государство под руководством Сёва действовало в рамках более широкого культурного контекста, в котором господствовали вопросы современности Запада и идеализированное представление Японии. Поэтому государственная машина пропаганды не смогла избежать, как считает Кевин Доак, «первичности этнической принадлежности, которую этнология военного периода так искусно сохранила в рамках публичного спора, в границах многонациональной империи». Дискуссии относительно американской идентичности помещают наш спор в поле глобальной войны против терроризма.

Понимая войну как метафору внутренней борьбы, Япония не могла даже претендовать на то, чтобы считаться более альтруистически настроенным народов по отношению к другим азиатским народам. В публичной дипломатии Японии (даже по отношению к «дружеским государствам»), таким образом, всегда присутствовал налет неискренности.

Более того, и пропаганда Наполеона, и пропаганда режима Сёва, рассматривая окружающую действительность через призму приоритетности внутренней политики, прибегали к использованию военной парадигмы экзистенциальной борьбы с другими народами как к способу укрепить власть. Луиз Янг описывает, как это функционировало на протяжении Маньчжурского конфликта в 1931 году:

«…государственная пропаганда…сильно упрочила точку зрения, согласно которой Япония стояла отдельно от других стран, изолированная во враждебном мире…риторика международного сообщества, словно закрывшегося от Японии крепостной стеной, дала им объединяющую идею для нахождения политического консенсуса внутри страны по поводу наступательной стратегии правительства… Официальная версия истории соединила вместе представление об агрессивности Китая и японском мученичестве в историческом конструкте национального единства, в котором «народ» противостоял врагам на поле боя и клеветникам в содружестве наций».

Генеральная линия публичной дипломатии глобальной войны против терроризма строилась по тому же принципу. Сегодня мы можем наблюдать черты и наполеоновской Франции, и Японии эпохи Сёва в направленности нашей публичной дипломатии. Наши лидеры хотели выступить как герои на территории Ирака в искусственно воссозданном образе Наполеона. Эти «карательные выступления» обладали наиболее типичным элементом имперской пропаганды Наполеона: казни неугодных императору. Таким образом, героическое участие наших лидеров в войне демонстрирует их в выгодном свете. Повторяя тактику поведения Наполеона во время войн, они детерминируют необходимость победы ее важностью для нации, для ее выживания. Война проходит под ярким, броским заголовком: «мы боремся с ними там, чтобы не пришлось вести войну здесь». Видеоряд также имеют определенную цель: человеческие жертвы объединяют нас, помогая еще больше легитимизировать кампанию.

Как и Япония периода правления Сёва, мы организуем борьбу для того, чтобы возобновить позитивное восприятие и показать нашу национальную доблесть для дальнейшего одобрения мировой общественностью. Ее представители смотрят на нас свысока, и война предназначена для того, чтобы помочь нам подняться выше. Это попытка укрепить национальную идентичность, причем опасная попытка потому, что провал в глобальной войне против терроризма обернется крахом для американского народа. Чарльз Ройстер, говоря о том, какое значение придавали американцы революционному изменению их статуса, сказал, что «неспособность защитить идеалы была равнозначна уничтожению американской нации; успех дал бы победителям, их стране и их свободе шанс существовать вечно». Этот импульс поднял наш национальный дух после событий 2001 года и стал часто применяемым средством для увеличения внутренней поддержки, которая помогала выиграть время.

Обреченный на поражение

Пропаганда, все больше обращающая убеждающее воздействие на собственное население, обосновывает необходимость войны, которая уже не играет решающую роль. Акцентирование внимания на парадигме «мы против них» может придать силовым попыткам необходимый заряд, но существует риск изменить смысловой контекст войны и еще больше отдалить победу в глазах народа. Безусловно, наш текущий противник изображен крайне утрированно, но любой смысловой посыл в рамках концепции «мы против них» неизбежно изменяет среду противника.

Таким образом, идеологическое воздействие Наполеона в первое время после революции, направленное на европейскую часть мира, свелось в имперской стадии к меньшей сфере влияния, фактически, совпадающей с границами империи Карла Великого – это соответствие отчетливо понимал Наполеон. Он преуспел в превращении Польши и небольших государств на территории Германии и Италии в части его целостного «мы». Подчиненные и зависимые части «нас» появились благодаря стараниям Наполеона, сумевшего построить иерархию на основе доставшегося ему дореволюционного «наследства». Парадокс состоит в том, что для победы в войне ему требовалось поднять Французскую империю против ненавистных врагов, но именно это и способствовало отдалению Франции от круга союзников. Его публичная дипломатия в значительной мере нуждалась в создании единой западноевропейской самоподдерживающей  идентичности.

Перед Японией стояла более сложная проблема: ей требовалось укрепить свою национальную идентичность. Таким образом, цель военных действий определялась угрозой национальной безопасности. Перед публичной дипломатией Японии не ставилась задача убеждения других, потому что помимо всего прочего было необходимо упрочить японскую идентичность в противовес другим.

Так что внимание к представителям так называемой «коричневой расы» можно объяснить скорее не желанием освободить «братьев», а помочь японцам почувствовать себя просвещенной и милосердной нацией. Поэтому представление об этих народах как слаборазвитых и примитивных, мечтающих о руке помощи, протянутой из Японии, было холодно встречено их целевой аудиторией. Более того, в местах, которые уже долгое время находились в сфере интересов Японии, эта агитация воспринималась с особенной, двойной иронией. Например, короткометражный фильм, показывающий японского солдата, вежливо сопровождающего китайских беженцев на пути домой, лицемерно противоречил продолжающимся убийствам невиновных в Нанкине.
Публичная дипломатия, направленная на международное сообщество, в то же время была обречена на провал. Япония стремилось оправдать оккупацию Маньчжурии как форму самоопределения с помощью создания якобы независимой Великой маньчжурской империи (Маньчжоу-го). Но этот гамбит, превращающий древнюю династию Цин в марионеточное правление, придал негативный оттенок стремлениям Японии в глазах других народов, и, тем не менее, Япония неформально контролировала Маньчжурию фактически 25 лет без малейшего возражения со стороны мирового сообщества!

Публичная дипломатия глобальной войны против терроризма взяла на вооружение несколько аспектов пропаганды времен Наполеона и Сёва, приносящих скорее негативный результат. Главные усилия американцев, подобно стилю убеждения режима Сёва, были направлены на укрепление национальной идентичности. Американский план был «безошибочным», та же самая схватка неодолимого добра против зла, «мы против них». Образно говоря, внутренне направленная публичная дипломатия старалась вписать в рамки 24-часового новостного цикла основу одного из вестернов с участием Джона Уэйна.
Трудность контакта с мусульманами заключается скорее не в том, что мы изображаем такфиристов («террористов») в самых негативных тонах; она состоит в том, какими цветами мы «раскрашиваем» остальной ислам. Может, они просто хорошие, умеренные в своих взглядах люди, подавленные «злыми» правителями? Это было бы сильным аргументом, если бы не одна неприглядная истина: эти притеснители были нашими друзьями и союзниками в регионе.
Американская публичная дипломатия стала подрывать свои основы, когда начала обвинять ислам в «терроризме». Все мусульмане являлись частью цивилизации, находящейся в глубоком кризисе. До тех пор, пока они не показывали дикость террористов, террористический мир мог развиваться. В лучшем случае эти «хорошие» мусульмане вели себя как дети, допуская втягивание своего мира в кризис, после чего, соответственно, он будет неспособен противостоять новой волне терроризма. Стало ясно, что этот путь приблизил разрастающийся кризис, когда провал американской кампании стал заметен. Неформальная публичная дипломатия (управляемая администрацией) стала раздувать тему роста «раковой опухоли» ислама. Эксперты стали негативно отзываться о тех самых «умеренных» мусульманах, которых мы стремились привлечь в свои ряды благодаря их безрассудству и трусости. Только мы могли помочь им.

Такой сигнал мог вызвать рост милитаристских настроений дома и способствовал ассоциированию «умеренных мусульман» с коллаборационистами. Более того, это и обострило проблему так называемых экстремистов, то есть того, что США стремится уничтожить ислам. Так считает подавляющее большинство мусульман, а не мы.

Это тот же самый противоречивый выбор, с которым сталкивались Наполеон и лидеры правительства Сёва после нескольких лет войны. Как японцы могли всерьез допустить мысль о том, что их новый мир «Азия для азиатов» может поверить в альтруизм и равенство после японских военных преступлений в Нанкине? Однако это было устойчивым и довольно подлым курсом японской пропаганды в конце 1930-х. Тем не менее, это частично помогало усилить японское превосходство и удваивало их веру в то, что только они могут спасти Азию.

Американская риторика в той же манере не обращает внимания на тиранический, вскормленный США строй, который сейчас подавляет и удерживает мусульман от восстановления и прогресса. К тому же, США выступают гарантом и опорой ряда деспотических режимов от Египта и Саудовской Аравии до Пакистана. Гораздо легче игнорировать этот факт или объяснять его «основные причины», говоря об исламе как о «потерянной цивилизации». Государства-сателлиты США и вторжение США в мусульманские земли – вот настоящая «раковая опухоль».

Искажение реальности по Гегелю

Силе революции, которая лежит в основе изменения мирового порядка, всегда приходится прятаться под покровом идеалистического и альтруистического «изменения человечества». Такая маскировка всегда выглядят соответствующе своей ценности. Наполеон смог уловить подлинное мнение о событиях 1789 года и создать на его основе собственный культ личности. А, в конце концов, не представлял ли он главную «добродетельную» силу Франции, противостоящую «злым» европейским тиранам и британским «ростовщикам-торгашам»?

Но к Великой французской революции он присоединил историю Рима: получилось смешение многообещающей перспективы «изменения человечества» и исторической судьбы вечного существования. То, как недвусмысленно Наполеон пользуется римским опытом во всех деталях, начиная с образа Императора и заканчивая гербовым орлом на государственном флаге, являлось примером античной публичной дипломатии. Он ловко создал новую революционную модель, построенную вокруг его личности, способной изменять историю. Поэтому Наполеон стал воплощением модели «героя судьбы» Гегеля – «мирового духа на коне». Бесспорно, он являлся великим человеком, но он, возможно, оказал и разрушительное воздействие на многие исторические события. Вера в то, что ты являешься творцом истории, искажает реальность. Эта вера не только лишает ощущения границ собственных возможностей, но и мешает увидеть иные пути.

Мог ли Наполеон изменить мировой порядок в пользу Франции? Достижение подобных результатов потребовало бы построение таких отношений, в рамках которых Франция взрастила бы идею возникновения по-настоящему независимых и единых Германии, Польши, Италии. Они стали бы стратегическими партнерами Франции, необходимыми для достижения ее целей. Но господствовавшая романтическая идеология «судьбоносного героя» делала такой мировой курс невозможным, потому что идеал, превозносящий героя якобы в силу необходимости, оставляет для других стран слишком мало места. Именно поэтому враг должен быть грубым, неразумным и даже нечеловеческим, а угнетенные народы, которых нужно освободить, должны предстать в образе молящих о помощи детей.

В публичной дипломатии Франции присутствовало высокомерие подобающее «сверхлюдям», вследствие чего обещанное революцией «братство» превратилось в диалог императора и его подчиненных. Этот аспект французской стратегии убеждения производил обратный эффект, ослабляя поддержку Франции ее «союзниками» и делая возможным выход Польши из их числа. Элиты раннего периода Сёва также были привержены идеям Гегеля – правда, они скорее замечали неумолимые законы истории, чем уделяли внимание гегелевскому «герою». Первая мировая война обладала особым значением для Японии. Если Япония побеждает в мировой войне, то у нее обязательно найдутся силы управлять историей и направлять развитие мира. Вера в божественность политического курса – имеется в виду государственная религия Шинто в эпоху Мэйдзи – только лишь способствовало его укреплению.

Соединенные Штаты открыто пользовались этими же приемами в своей пропаганде глобальной войны против терроризма. Как это ранее делал Наполеон, мы официально заявили о себе как о держателях всемирной власти. Возможно, преемственность римской традиции не была закреплена официально (хотя многие «эксперты» с радостью согласились с этой политикой). Кроме того, в ясных и четких греко-римских терминах мы были «цивилизацией» (единственной). Более того, мы официально заявили – в соответствующей античности форме – что эта война была не между цивилизациями, а на стороне цивилизации (а такая есть только одна).

Подобно Наполеону, мы смогли своей войной воплотить замысел Гегеля, который администрация президента США, желая закрепить успех, наделила высшим смыслом как «конца истории». Президент лично заявил, что это было «нашим временем в истории» и что «правильная страна приняла вызов истории». Узкий круг политической элиты не побоялся объединить вместе замысел Гегеля и исторический опыт Рима:
«Советник сказал, что такие парни как я живут в «том, что мы называем реалистически настроенном сообществе», которое он определил как людей, которые «верят в то, что решения появляются из их рассудительного подхода к изучению эмпирически постигаемой реальности». Я кивнул и пробурчал что-то невнятное про образованность и эмпиризм. Он меня оборвал: «Сейчас в мире все происходит по-другому. ‒ И продолжил. – Сейчас мы – империя, и мы создаем нашу собственную реальность, когда действуем. И пока вы постигаете эту реальность, – рассудительно или благоразумно, как вам захочется – мы будем продолжать действовать, создавая новые политические реалии, которые вы тоже можете изучать; все будет происходить именно в таком порядке. Мы – главные действующие лица истории… и вам, всем до единого, не останется ничего другого, кроме как лишь исследовать то, что мы делаем».

Гегельянство в политике Америки трудно обнаружить, в то время как Япония открыто придерживалась его. В кругах людей, управляющих американской публичной дипломатией, стали все больше преобладать мрачные и непредсказуемые пораженческие настроения, вызванные глубоким отчаянием. Это напоминает исторический опыт элиты Сёва. Всюду эксперты уже праздновали победу, но в то же время неопределенно намекали, что мы ее упустим, если перестанем придерживаться нашего курса.

Римский универсализм и адаптация идеалов Гегеля приносили ущерб публичной дипломатии глобальной войны против терроризма в двух ключевых вопросах. С одной стороны, они предписывали нашим друзьям принять наше новое глобальное видение, присоединение к которому было эквивалентно признанию «высшей» власти. С другой стороны, было объявлено вражескому [мусульманскому] миру, что тот, кто присоединится к нашему делу, будет причастен к увеличению американского могущества. Все это лицемерие, касающееся оказания помощи мусульманам, всего лишь помогали нам снова и снова укреплять, реализовывать нашу мощь.

Подчинение – лучший вид взаимоотношений

 В глобальной войне против терроризма публичная дипломатия несла серьезную опасность с самого начала. Несмотря на наличие слова «глобальной» в ее названии, первоочередной целью было утверждение американского исторического идеала. Это означало продвижение человечества вперед, к самому значимому за последнее тысячелетия итогу («свободные люди будут владеть собственным будущим»), но главная роль в этом процессе предназначалась нам: мы должны были обеспечить и доказать наше национальное величие. В этом смысле глобальная война против терроризма была предопределена и находилась во власти национального видения. Приходилось постоянно доказывать, что война достойна быть легальной «наследницей» второй мировой войны и холодной войны.

Где-то в середине между событиями 9/11 и началом самоуверенного поведения накануне войны в Ираке эта необходимость совершенно бессознательно показала свою принципиальную небезопасность, лишившую публичную дипломатию гибкости и чувствительности в пользу других. Как и сама убеждающая политика глобальной войны против терроризма, способ ее выражения был также создан для внутреннего «использования». Жесткие рамки национального видения регламентировали то, как мы можем говорить об историческом процессе и его «итоге».

Все это оказалось уже известным строгим историческим шаблоном. Это он побудил нас поместить исторический сюжет о «всепобеждающем зле» и спасении угнетенных над реалиями конфликта и изменениями в мусульманском мире. Видение требовало, чтобы мы подходили к мусульманскому миру в том же ключе, как к давно возрожденной фашистской Европе. Главным образом, это был шаблон подчинения.

«Убедите нас в том, что ваши взгляды не радикальны», ‒ говорит Дэниел Пайпс. «Тарик Рамадан не толерантен. Он «тоталитарен», ‒ считает Джеймс Вулси. Документальный фильм «Одержимость» разжигает ненависть у людей. Во время его просмотра у людей возникают следующие мысли: «мы стоим на грани третьей мировой войны» и «такого не было со времен нацизма». Здесь можно увидеть весь спектр приемов публичной дипломатии «новых медиа», с помощью которых администрация президента расширяет границы использования «старой», классической государственной пропаганды. Она блестяще соединяет одновременно и аутентичное отражение «перемен», и их неформальное установление согласно повестке дня страны. Такие эксперты как Пайпс и Вулси, такие документальные фильмы как «Одержимость» работают на то, чтобы как можно более органично встроить в свою политику образ враждебных «других», таких как «исламофашисты». Публичная дипломатия исламофашизма и публичная дипломатия долгой войны управляют настроениями внутри своих обществ и нацелены на подготовку к уже «постфашистской» борьбе друг против друга.

Но то самое мифическое зло можно было оставить в покое, только не выпуская его за рамки подчинения. Просто невероятно, что мы могли предложить мусульманскому миру все что угодно, только не «освобождение», которое они бы с радостью приняли. То, что они могли расценить это как подчинение – обещающее окончательное разрушение ислама – американцам было не только трудно представить, но и идеологически или даже теологически исключалось ими как невозможное.

Безусловно, Наполеон первый внес эту неразбериху между освобождением и подчинением. То, что начиналось с лозунга «разрешить свободе править» через некоторое время превратилось в новый «договор» между правителем и подданным. Торжество политики подчинения в Западной Европе не только создало хрупкую систему имперских отношений, что усилило сопротивление к тому времени уже «параноидных» дореволюционных режимов в Восточной и Центральной Европе. Но французская публичная дипломатия сделала ситуацию еще хуже, потому что продолжала трактовать политику подчинения как политику либерализации и освобождения.

Точно так же лидеры режима Сёва разглагольствовали об «Обществе совместного процветания», которое освободит Азию от колониальной зависимости под лозунгом «Азия для азиатов». Но в действительности годы (а для Тайваня и Кореи – десятилетия) японского подавляющего колониализма, предшествующие войне с США, были намного жестче, чем любое европейское управление. Некоторые колониальные общества, в частности голландская Ост-Индия, были несколько более предрасположены к мировоззрению государства Сёва.

Но даже здесь, хотя Япония пыталась создать независимую Индонезию, она не смогла воспользоваться удобным случаем. Япония не смогла в полной мере продумать создания альтернативного союза, в котором она могла бы стать первой среди равных. Даже ее риторика относительно «совместного процветания» характеризовала «освобожденную» Азию в ярко выраженных патерналистских терминах.
Это важнейшее переопределение подчинения как освобождения, занимающее центральное место в публичной дипломатии Наполеона и режима Сёва, лежит в глубине американкой политики «убеждения».

Заключение

Как уже было установлено, публичная дипломатия глобальной войны против терроризма представляла в высшей степени разрушительную силу. Больше того, путь, нанесший вред глобальной американской власти, был практически полностью выбран и индуцирован США. В этом смысле даже сравнение с пропагандой времен Наполеона и режима Сёва не в его пользу. В конце концов, администрация президента не оказалась в  ситуации Франции или Японии, где выход из проблемы был найден. Несмотря на то, что она слишком решительно подходила к пересмотру миропорядка, режим Буша подходил к кампании со всеми возможными преимуществами. Он не был ограничен в выборе политики: пропаганды стратегии «нарциссизма», «шока и трепета» или подчинения. У него была масса возможностей, позволявших ему уйти от поражения.

Так почему администрация Буша пошла по испытанному, заведомо проигрышному пути наполеоновской Франции и раннего периода эпохи Сёва? Здесь мы опять возвращаемся к сходным основам грандиозных стратегий Буша, Наполеона и государства Сёва. Во-первых, они не могли разделить внутриполитическое и внешнеполитическое убеждение – поэтому внутригосударственное убеждение доминировало. Во-вторых, публичная дипломатия играла на вторых ролях в этих амбициозных планах, рассчитанных на использование силы, а слово служило неким придатком. В-третьих, для достижения основной цели своей коммуникации они следовали принципам подчинения других. Провалу противоречивой политики в каждом отдельном случае способствовала публичная дипломатия.

Господство идеологии внутригосударственного убеждения

И Наполеон, и лидеры режима Сёва ориентировали свои основные идеи в первую очередь на французов и японцев соответственно. Уже потом они направляли усилия на остальной мир. Соответственно, их внутригосударственные положения совпадали с теми, которые они предлагали миру. Но какой был у них выбор? Кампания по изменению миропорядка рискованна и требует жертв: необходим вклад нации. Помимо того, она должна предложить нечто взамен; отсюда мы получаем публичную дипломатию национально-духовного, эмоционального катарсиса – выход за рамки национальной идентичности. В век «религиозного национализма» – это беспроигрышное обращение. Но риторика такой публичной дипломатии, предлагаемой противнику и остальному миру, подготавливает для себя ловушку.

Эта ловушка неминуема и, кроме того, накладывает серьезные ограничения на центральную стратегию. Внутренне направленная пропаганда подразумевает осуществление стратегии с помощью непреодолимой силы (force majeure) и подчинения, где убеждающая сила второго служила в лучшем случае поддержкой, а в худшем – должна была «подчищать» за ней. А народ, главным образом, должен был включиться в осуществление уже продуманных мировых перемен.
Можно сказать, что администрация Буша сделала скорее американское общество объектом приложения своих усилий, чем мировое сообщество. Но действуя таким образом, она наносила ущерб себе самой. Только американская история была историей национального успеха, обеспечившая три или четыре года лояльности к глобальной войне против терроризма. Однако американская история этого тысячелетия не смогла бы воплотиться без неизбежного изображения мусульманского мира как источника зла, требующего реконструкции (а в терминах администрации президента – «трансформации»). Это должно было стать сиквелом второй мировой войны, если бы американцы не перестали поддерживать власть. Но для мусульман это было знаком изменения и окончательного разрушения ислама. Их первоначальные подозрения в том, что Америка двулична и опасна, были подкреплены нашей публичной дипломатией.

Так что теперь все зависело от военной силы. Вот тогда мы и окончательно закрепили наше поражение. В проигрыше виноваты два главных компонента глобальной войны против терроризма – боевые действия и подчинение.

Господство идеологии боевых действий

Наполеон и лидеры эпохи Сёва полагали, что война играет главную роль, а публичная дипломатия выполняет роль просто помощника, как Геральд в пьесе Шекспира «Генрих V». Публичной дипломатии не предназначалось того же места в стратегии мировой трансформации, что и силе. Исключение делалось только для ее использования в границах страны и, безусловно, в семьях погибших солдат. Считалось, что выполнение задач мирового порядка в первую очередь зависит от авторитета силы, а словесное убеждение есть лишь придаток. В то время это казалось обоснованным предположением. Франция и Япония считали, что имеют дело с отдельными противниками, которых необходимо было победить. Победив всех врагов, они завоюют победу. Другая аудитория, расположенная в стратегической области (Европа и Восточная Азия), представляла собой недостаточно влиятельные сообщества и были вероятно готовы подчиниться воле победителя. В 1942 году в миг победы они еще не смогли объединиться.

Точно так и США не смогли объединить победу на поле боя и успех публичной дипломатии. Более того, у Америки не было и мысли, как на самом деле важно соединить одно с другим. Для творцов неоконсервативных идей романтическая идеология, оперирующая понятиями «история» и «судьба», объясняла великие, значительнейшие события, которые на самом деле случились полностью независимо ни от кого. Представление о «воле» к «изменению мира», естественно, предрасполагало к войне и ее соблазнительным перспективам: высокой драме и принятию быстрых решений.

Господство идеологии подчинения

Таким образом, Наполеон и лидеры Сёва выбрали стратегию подчинения в мирополитическом контексте, требующем создания отношений. Франция и Япония не стремились участвовать в глобальных войнах – они знали, что не смогут выиграть такие противостояния. Они скорее искали побед в локальных битвах. Противники, с которыми они сталкивались, были могущественными, но разрозненными. Их можно было победить в одиночку. В остальном мире – Европе и Восточной Азии – было достаточно менее сильных игроков, симпатии каждого из них можно было успешно добиться. Это было плюсом для коммуникационной стратегии, а не для подчинения. Даже их врагов можно было убедить принять измененный мир, который Франция и Япония стремились получить. Убеждение было верным путем к победе. Но вместо этого Наполеон и Япония Сёва начали реализовывать стратегию подчинения. Это подчеркнуло сущность боевых действий как войны «нас против них», которая перешла в кампанию осуществления публичной дипломатии с акцентом на принуждение. Администрация Буша стала применять стратегию подчинения очень рано.

Основная линия коммуникационной стратегии представляет собой совершенно иной подход. До сих пор он еще не рассматривался, потому что был политически нежелателен. И сейчас его часто представляют как «провальную политику уступок» и «запущенности», что служило символическим мостиком, соединяющим глобальную войну против терроризма с 1930-ми и подготовкой ко второй мировой войне.

Таким образом, было существенным то, что глобальная война против терроризма внесла качественно новые изменения с преобладанием американских традиций в область стратегии. К лучшему это или нет, публичная дипломатия была яркой вывеской американской стратегии мирового порядка, хотя тогда желаемым результатом была трансформация в американскую мировую империю. Доминирующая неформальная мировая власть не являлась конечной целью сама по себе. Предполагалось, что она сформирует основу для законной легитимации американского мирового лидерства.

Это не сработало как для Франции и Японии, так и для США, потому что в локальной войне объект должен находиться в той системе отношений, которую мы выстраиваем с противником и имеющими к этому отношение обществами. Сверх того, в нетотальной войне наши задачи и средства для их осуществления должны быть обязательно в рамках неких ограничений. Таким образом, суть «коммуникационной войны» в конечном счете заключается в изменении условий взаимоотношений. Поскольку не существует какой-то конкретной местности, на которой можно требовать повиновения от всех (людей или всей «цивилизации»), нельзя требовать всеобщего подчинения.

Итак, задача публичной дипломатии – предложить объекту лучшие условия, то есть условия, исключающие подчинение. Это должно стать сущностной основой нашей генеральной стратегии и того, что мы считаем победой.

Публичная дипломатия продолжает обосновывать американскую мировую власть через убеждение, как говорится, вода камень точит. Более того, это наш основной способ ведения политики. Но когда американцы забывают о своих глубоких традициях завоевания мировой власти с помощью убеждения и пытаются обрести господство через подчинение, рискуя потерять все сразу, трагический опыт этой войны напоминает о себе.


Michael Vlahos. Public Diplomacy as Loss of World Authority // Routledge handbook of public diplomacy / edited by Nancy Snow, Philip M. Taylor. 2009. p. 24-39

Michael Vlahos, “Losing Mythic Authority,” The National Interest, May/June 2007

Национальная стратегия безопасности США 2002 года  видит причину пересмотра состояния мира в следующем: «Чем больше угроза, тем больше риск появления инертности и тем сильнее надобность в предупреждающих действиях для собственной защиты, даже если точное время и место нападения противника не известны. Для того чтобы опередить и предупредить вражеские действия со стороны наших противников, США, если возникнет необходимость, будет наносить упреждающие удары. Как США не будут использовать силу для упреждения возникающих угроз в каждом случае, так и другие народы не должны пользоваться упреждением как предлогом для начала агрессии. Пока мы живем в эпоху, когда враги цивилизации открыто и активно стремятся получить самые разрушительные технологии, и угроза увеличивается все сильнее, США не могут оставаться безучастными. Белый Дом, Национальная стратегия безопасности США, 15 сентября 2002 г. Использование двух слов в одном предложении осторожно «замыливает» основное юридическое отличие между «упреждением» и «предупреждением». Более того, хотя в другом месте целями упреждения/предупреждения называются «государства, не признающие международных норм» и «террористы», в этом отрывке в круг объектов попадают «наши противники». Кроме того, определение «запускающей процесс» провокации также звучит неясно: «когда угроза увеличивается». И в довершение всего, ни одного слова не сказано о принятии коллективного решения и международной легитимации.

В 2004 году это было закреплено официально: военной целью американского вмешательства в глобальной войне против терроризма стало ни больше ни меньше «усмирение» мира, или создание глобальной антитеррористической среды (ГАС; англ. GATE). The National Military Strategy of the United States of America: A Strategy for Today; A Vision for Tomorrow, Department of Defense, 2004, iv.

George W. Bush, Inaugural Address, January 20, 2005, http://www.whitehouse.gov/news/releases/2005/01/20050120-1.html.

James Fallows, “The Fifty-first State?” The Atlantic Monthly, November, 2002, http://www.theatlantic.com/doc/200211/fallows. Его статья интересна в двух аспектах. Во-первых, она показывает, как уверенна была вашингтонская элита относительно успеха американцев в реконструкции Ирака. Дело даже не в том, что они не задавались этими вопросами: они неправильно их формулировали. Они оценивают возможность изменения Ирака, буквально и фигурально применяя к ним нормы «Германии и Японии». Могло ли все оказаться в реальности так же, как и в воображаемом послевоенном устройстве, могли ли мы создать «правильные» институты, патрулировать границу, провести «денацификацию» и т.д.? Фактические реалии, видимые невооруженным глазом в 2002 году, говорили об обратном. Во-вторых, статья показывает, с каким удивительным упорством «провоенная партия», как ее корректно называет Феллоуз, избегает полноценного обсуждения. Он нисколько не стремится умалить их точку зрения и дает им возможность оправдаться, особенно Джеймсу Вулси. Он не говорит ни слова критики в отношении его милленаризма, а скорее не решается его поддержать: «Вулси и его сторонников можно было бы критиковать за непонимание трагических последствий войны, но они хотя бы осознавали, что к чему-нибудь война их все-таки приведет. Пусть они несколько оптимистичны в своих прогнозах, чем большинство людей, с кем мне доводилось общаться, но они понимают, что вовлечение США во внутренние дела Ирака будет глубоким и продолжительным».

К примеру, “33 internal FOX editorial memos reviewed by MMFA reveal FOX News Channel’s inner workings,” Media Matters for America, July 14, 2004, http://mediamatters.org/items/200407140002; “The Fox News Memo: Ex-Fox News staffer on The Memo,” Poynteronline, October 31, 2003, http://poynter.org/forum/?id=thememo.

David Barstow, “Behind TV Analysts, Pentagon’s Hidden Hand,” New York Times, April 20, 2008, http://www.nytimes.com/2008/04/20/washington/20generals.html?_r=2&hp&oref=slogin&oref=login

J. Charles Schencking, “The Imperial Japanese Navy and the Constructed Consciousness of a South Seas Destiny, 1872–1921,” Modern Asian Studies 33, no. 4 (Oct., 1999): 769–796.

Napoleon I, Proclamation after Austerlitz, 12 Frumaire, An XIV, December 3, 1805.

Нашему вторжению в Багдад воспевались хвалебные оды: «основной урок, который получили правительства и войска по всему миру, был таков: не стоит воевать с Америкой. Эпоха. Эта ошеломляющая война сделала для укрепления мира больше, чем сто мирных договоров. Представьте, какой страх и бессильную ярость испытывают сегодня потенциальные противники США. Поражение Ирака было равнозначно поражению каждой армии в мире – в том  смысле, что даже наши союзники не могут идти наравне с нами». Ralph Peters, “A New Age of Warfare,” New York Post, April 10, 2003.

Susan Locke Siegfried, “Naked History: The Rhetoric of Military Painting in Postrevolutionary France,” The Art Bulletin 75, no. 2 (Jun., 1993): 235–258.

Lynne Duke, “The Word at War,” Washington Post, March 26, 2006, http://www.washingtonpost.com/wp-dyn/content/article/2006/03/25/AR2006032500983_pf.html.

Wayne Hanley, The Genesis of Napoleonic Propaganda, 1796–1799 (New York: Columbia University Press, 2005).

Michael Broers, “Cultural Imperialism in a European Context? Political Culture and Cultural Politics in Napoleonic Italy,” Past and Present 170 (Feb., 2001): 157.

Stuart Woolf, “French Civilization and Ethnicity in the Napoleonic Empire,” Past and Present 124 (Aug., 1989): 105.

Michael Broers, “Cultural Imperialism in a European Context? Political Culture and Cultural Politics in Napoleonic Italy,” Past and Present 170 (Feb., 2001): 153, 170, 178.

Stuart Woolf, “French Civilization and Ethnicity in the Napoleonic Empire,” Past and Present 124 (Aug., 1989): 106.

Albert Boime, “Louis Boilly’s Reading of the XIth and XIIth Bulletins of the Grande Armée,” Zeitschrift für Kunstgeschichte, 54 Bd., H. 3. (1991), 374–387; Isser Woloch, “Napoleonic Conscription: State Power and Civil Society,” Past and Present 111 (May, 1986): 101–129.

Kevin M. Doak, “Building National Identity through Ethnicity: Ethnology in Wartime Japan and After,” Journal of Japanese Studies 27, no. 1 (2001): 39.

John W. Dower, War Without Mercy: Race and Power in the Pacific War (New York: Pantheon Books, 1986).

Louise Young, Japan’s Total Empire: Manchuria and the Culture of Wartime Imperialism (Berkeley, CA: University of California Press, 1999), 155.

Joseph J. Mathews, “Napoleon’s Military Bulletins,” The Journal of Military History 22, no. 2 (Jun., 1950): 137–144.

Charles Royster, A Revolutionary People at War: The Continental Army and American Character, 1775–1783 (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1979), 3.

Michael Broers, “Napoleon, Charlemagne, and Lotharingia: Acculturation and the Boundaries of Napoleonic Europe,” The Historical Journal 44, no. 1 (Mar., 2001): 135–154.

Michael Rowe, “Between Empire and Home Town: Napoleonic Rule on the Rhine, 1799–1814,” The Historical Journal 42, no. 3 (Sept., 1999): 643–674.

Klaus Antoni, “Momotaro (The Peach Boy) and the Spirit of Japan: Concerning the Function of a Fairy Tale in the Japanese Nationalism of the Early Showa Age,” Asian Folklore Studies 50, no. 1 (1991): 155–188.

David Nelson Rowe, “Japanese Propaganda in North China, 1937–1938,” The Public Opinion Quarterly 3, no. 4 (Oct., 1939): 564–580.

Бернхард Льюис высказал мнение о том, что исламская цивилизация есть «неудавшаяся» цивилизация в книге What Went Wrong: The Clash Between Islam and Modernity in the Middle East (HarperCollins, 2003). Более современные иронические описания можно найти в книге Тони Бланкли The West’s Last Chance: Will We Win the Clash of Civilizations? (Regnery, 2005).

Michael Hirsh, “Exploring Islam’s ‘Death Cult’—Muslims must find a way to remove the cancer infecting their religion,” Newsweek, July 6, 2007, http://www.msnbc.msn.com/id/19636920/site/newsweek/.

World Public Opinion/PIPA poll, “Muslims Believe US Seeks to Undermine Islam.” April 23, 2007, http://www.worldpublicopinion.org/pipa/articles/home_page/346.php?nid=&id=&pnt=346&lb=hmpg1.

John Walker McCoubrey, “Gros’ Battle of Eylau and Roman Imperial Art,” The Art Bulletin 43, no. 2 (Jun., 1961): 135–139.

«Я увидел, как Император – эта душа мира – выехал за город, чтобы проинспектировать свою империю. По-настоящему удивительно увидеть собственными глазами того, кто, занимаясь чем-то одним, сидя на лошади, может охватить своей властью весь мир и править им». Nicolas Broussard, “Napoleon, Hegelian Hero”, Revue du Souvenir Napoleonien 400, 1995, http://www.napoleon.org/en/reading_room/articles/files/napoleon_hegelian_hero.asp.

Глубокое проникновение традиций Рима, как показывает доклад 2002 года, стало проявляться еще до Ирака: Emily Eakin, “ ‘It Takes An Empire’ Say Several US Thinkers,” New York Times, April 2, 2002

По сути, ключевые фразы Буша дополняют друг друга и дают очень хорошее представление об американской исторической мечте. Поэтому эта война есть не что иное, как «разворачивающаяся идеологическая борьба, наше время в истории», противопоставляющее «прогресс» и «свободу» «смертельной опасности для всего человечества», «врагу цивилизации». Более того, «правильная страна приняла вызов истории» и «защита свободы стоит жертвы». Без сомнений, «вражеские силы» будут уничтожены, а «великая страна поведет мир к безопасности, защищенности и миру», тысячелетнему царству, где «свободные люди будут определять свое будущее». Цитаты из речи от 6 октября 2005 года: http://www.whitehouse.gov/nes/releases/2005/10/2005/20051006-3.htm. На более ранние президентские высказывания, процитированные здесь, ссылки есть в книге Михаэля Влахоса “Religion and US Grand Strategy,” the Globalist.com, June 8, 2003, http://theglobalist.com/StoryId.aspx?StoryId=a3230.

Ron Suskind, “Without a Doubt,” New York Times Magazine, October 14, 2004.

Этот подход наиболее сильно поддерживался в Сети аналитиками глобальной войны против терроризма, особенно Тони Бланкли, Ральфом Питерсом, Виктор Дэвис Хэнсоном, Денисом Преджером, Кэлом Томасом, Марк Стейном и другими.

Посмотрите его тест для умеренных мусульман, Daniel Pipes “Finding Moderate Muslims: Do you believe in modernity?” The Jerusalem Post, November 26, 2003. Позже он говорил, что мирные мусульмане так же опасны, как и последователи джихада. Daniel Pipes, “When Conservatives Argue about Islam,” FrontPage-Magazine, July 6, 2007, http://www.frontpagemagazine.com/Articles/ReadArticle.asp?ID=29067. Я спросил Джеймса Вулси после его речи, в которой он назвал всех мусульман «тоталитаристами», действительно ли он имел в виду всех мусульман. Я все же сказал, что в данном случае подразумевается очень большое количество мусульман, многие из которых вполне мирные. Он мне немного уступил и признал, что количество радикалов постоянно изменяется. Я не отступил и спросил, имел ли он в виду известного «умеренного» исламиста Тарика Рамадана. «Он тоталитарен», ‒ ответил Вулси.

Jill Kassander, “ ‘Obsession’ generates applause, controversy,” JewishLight.com, July 10, 2007. Другие позитивные отклики на документальный фильм “Obsession: Radical Islam’s War Against the West” можно увидеть на странице http://www.obsessionthemovie.com/media_online.php.

Aiko Kurasawa, “Propaganda Media on Java under the Japanese 1942–1945,” Indonesia 44 (Oct., 1987): 59–116; Kenichi Goto, “Life and Death of ‘Abdul Rachman’ (1906–49): One Aspect of Japanese-Indonesian Relationships,” Indonesia 22 (Oct., 1976): 57–69.

Поколение, рожденное до существования акта Смита-Мундта, попало под его действие в 1948 году, когда военная машина В. Вильсона начала набирать обороты. Оглядываясь в прошлое, можно сказать, что ее внутренне расположенный фокус определил стратегию убеждения глобальной войны против терроризма. Но существуют и существенные различия. Америка решительно вступила в «Великую войну» с Германией, таким образом, первая мировая война стала коллективным национальным опытом, хоть и непродолжительным. В отличие от нее Буш привел эмоциональную модель внутренней пропаганды к другому финалу: он укрепил государственную структуру и направлял ее риторику так, чтобы можно было управлять миром по своему желанию. Неоконсерваторы приспособили идея Вильсона для других целей. Если говорить в общих чертах, они охотно принимали его средства, но применяли для достижения других целей. Для неоконсерваторов связь с идеями Вильсона была удобным прикрытием: «во всяком случае, единственная деталь, которая отделяет неоконсерваторов от всех других консерваторов, состоит в желании идентифицировать свою внешнюю политику с Вудро Вильсоном. Они не очень жалуют самого Вильсона («безнадежно наивный», характеризует его Макс Бут), но им импонирует называть себя «жесткими последователями Вильсона», или, по Фукуяме, «реалистичными последователями Вильсона». То есть, они согласны с его целями, но не принимают его методов. Большинство неоконсерваторов отвергают вильсоновский расчет на международное законодательство и международные миротворческие организации; они предпочитают, в случае необходимости, опираться на военную силу только США или США вместе с их союзниками». (http://www.realclearpolitics.com/articles/2007/07/iraq_and_the_neoconservatives.html)

Это повторялось, разумеется, неосознанно в призыве к «дипломатии реальных дел» Карен Хьюз. См. John Brown, “Karen Hughes and her ‘diplomacy of deeds,’ ” http://www.commondreams.org/archive/2007/04/09/411/ 

 
Свежие публикации

Top!