суббота, 29 апреля 2017
ПЕРВЫЙ В РОССИИ САЙТ, ПОСВЯЩЕННЫЙ МИРОВОЙ ПОЛИТИКЕ
 
Главная arrow Работы студентов и аспирантов arrow Либеральный интернационализм: мир, война и демократия

МИРОВАЯ ПОЛИТИКА: ИСТОРИЯ, ТЕОРИЯ, ПЕРСПЕКТИВЫ


Дискуссионная трибуна
Мировая политика в лицах
Лидерство в мировой политике
Геополитические доктрины
 
Материалы
Библиотека
Сравнительная политология
Теория Мирового Политического Процесса
Работы студентов и аспирантов
 
Поиск по сайту
Авторизация





Забыли пароль?
Статистика
посетителей: 1223454
Либеральный интернационализм: мир, война и демократия Версия для печати Отправить на e-mail
воскресенье, 15 апреля 2012

 

Перевод выполнен: 
Лодоева Наталья, 
студентка 5 курса факультета политологии 
МГУ имени М.В. Ломоносова, 
отредактировано – Косоруков А.А.

 

Майкл У. Дойл
22 июня 2004г.

Как часто говорят, мир и демократия – это всего лишь стороны одной и той же монеты. В своем выступлении перед парламентом Великобритании в июне 1982 года президент Рональд Рейган заявил, что государства, основанные на уважении свободы личности, используют понятия «сдержанность» и «мирные намерения» в своей внешней политике. Тогда он, возможно не представляя себе, в чем различие, объявил «крестовый поход ради свободы» и «кампанию за демократическое развитие»2.

Сделав подобные заявления, президент примкнул к длинному списку либеральных теоретиков (и пропагандистов) и повторил старый довод: инстинкты агрессии авторитарных лидеров и тоталитарных правящих партий приводят к войне. Либеральные государства, основанные на таких индивидуальных правах, как равенство всех перед законом, свобода слова и другие гражданские свободы, неприкосновенность частной собственности и выборность представительства, в основе своей выступают против войны, как утверждается в данном рассуждении. Когда граждане, несущие на себе бремя войны, выбирают себе правительство, войны становятся невозможны. Кроме того, граждане понимают, что преимуществами торговли можно насладиться лишь при условии мира. Поэтому само существование либеральных государств, таких как Соединенные Штаты, Европейский Союз и прочие, ведет к миру. Таким образом, мир и демократия – есть две стороны одной монеты.

Основываясь на растущем количестве литературы по международной политике, я подвергну сомнению претензию на мирный либерализм, определив три различные теоретические традиции либерализма: либеральный пацифизм, либеральный империализм и либеральный интернационализм, совмещающий в себе элементы двух предыдущих.

Несмотря на противоречия либерального пацифизма и либерального империализма, я, вместе с Эммануилом Кантом и другими либеральными республиканцами, нахожу, что либерализм действительно оставляет заметный след в международных отношениях. Либеральные государства отличаются друг от друга. Да, они миролюбивы. Но они также могут и развязать войну. Либеральные государства, как утверждал Кант, создали сепаратный мир. Они также, как он и опасался, нашли либеральные причины для агрессии. И, в конце концов, я убежден в том, что различия между либеральным пацифизмом, либеральным империализмом и либеральным интернационализмом Канта неслучайны. Они укоренились в различных концепциях населения, а также общества и государства.

 

Либеральный пацифизм
Не существует канонического описания либерализма. То, что мы привыкли называть либерализмом, напоминает семейный портрет принципов и институтов, опознаваемый по некоторым характеристикам – например, приверженность личной свободе, управление посредством демократического представительства, права частной собственности и равенство в предоставлении возможностей – это то, что есть у большинства либеральных государств, хотя и одно из них не довело их до совершенства. Джозеф Шумпетер отлично попадает в это семейство, рассматривая международное влияние капитализма и демократии. 

 

«Социология империализма» Шумпетера, опубликованная в 1919 г., последовательно и убедительно доказала пацифистское (в смысле неагрессивное) влияние либеральных институтов и принципов.3 В отличие от некоторых более ранних теоретиков либерализма, сосредоточившихся только на единственном свойстве, таком, как торговля4, или не изучивших внимательно приводимые доказательства, Шумпетер увидел взаимопроникновение капитализма и демократии как основу либерального пацифизма.

Капитализм, говорит он, имеет невоенный характер; его массы «демократизируются, индивидуализируются и рационализируются».5 Энергия народа каждый день поглощается производством. Порядки промышленности и рынка учат людей «экономическому рационализму»; нестабильность индустриальной жизни требует расчетов. Капитализм также «индивидуализирует»; «субъективные возможности» подменяют «неизменные факторы» традиционного, иерархического общества. Разумные люди требуют демократического управления.

В итоге демократический капитализм ведет к миру. В качестве доказательства Шумпетер утверждает, что (1) весь капиталистический мир поднялся против «войны, экспансии, кабинетной дипломатии»; (2) современный капитализм ассоциируется с мирными партиями; и (3) промышленный работник капитализма – есть «ярый антиимпериалист». Кроме того, (4) капиталистический мир разработал средства предотвращения войн, такие как Гаагский суд; а (5) наименее феодальное и наиболее капиталистическое общество – Соединенные Штаты – продемонстрировало наименее империалистические тенденции. (С любопытным отсутствием иронии он замечает, что Соединенные Штаты не стали захватывать более половины Мексики в войне 1846-1848 годов).

Объяснение либеральному пацифизму, данное Шумпетером, было простым. Лишь военные спекулянты и аристократия что-то получают от военизированных конфликтов. Никакая демократия не стала бы преследовать интересы меньшинства и терпеть высокие расходы империализма. Когда преобладает свободная торговля, от силового вмешательства не выигрывает «ни один класс»: «иностранное сырье и продукты питания так же доступны для каждой нации, как будто они находятся на ее собственной территории. Там, где культурная отсталость региона приводит нормальное экономическое взаимодействие в зависимость от колонизации, не имеет значения, принимая во внимание свободную торговлю, какая из «цивилизованных» наций предпримет колонизацию».6

 

Либеральный империализм
В противопоставление пацифистским взглядам народного правительства, Фукидид и позже Николо Макиавелли доказывают, что свободные республики не только не пацифистские, но они являются наилучшей формой государства для осуществления империалистической экспансии.

 

 

Основание республики, подходящей для империалистической экспансии – есть, кроме того, наилучший способ обеспечить выживание государства. 
Республика Макиавелли – есть классическая смешанная республика. Это не демократия, которая, как он считал, быстро деградирует в тиранию; она также не основывается на современных либеральных взглядах на фундаментальные права человека. Однако она характеризуется народной свободой и политическим участием.7 Консулы служат «королями»; сенат представляет собой аристократию, управляющую государством, народ же в целом является источником силы. 
Свобода – есть результат «разобщенности» - состязания и необходимости прийти к компромиссу, необходимому для разделения власти между сенатом, консулами и трибунами (последние являются представителями простого народа). Свобода также является результатом народного вето. Те немногие, что облечены властью, говорит Макиавелли, грозят тиранией, поскольку они ищут господства; требования большинства подчинить невозможно. Его вето, таким образом, сохраняет свободы государства.8 Но поскольку у народа и правителей разные социальные характерры, народу необходимо, чтобы им «управляли», дабы не допустить безрассудства, не дать беспомощности подорвать способность государства к расширению.9 Таким образом, сенат и консулы планируют экспансию, советуются с оракулами и привлекают религию к управлению ресурсами, снабжаемыми народной энергией. 

 

Сила, а затем и империалистическая экспансия, возникают таким же путем, каким свобода поощряет растущее население и собственность, которая растет тогда, когда граждане знают, что их жизни и имуществу не угрожают третьи лица. Свободные граждане снаряжают большие армии и обеспечивают солдат, сражающихся за народную славу и всеобщее добро, поскольку они, по сути, принадлежат им самим.10 Итак, если вы ищете расширения государства, Макиавелли советует вам сделать его свободной народной республикой, какой, как Рим, нежели такой аристократической республикой, как Спарта или Венеция. Расширение, таким образом, требует свободной республики.

«Необходимость» - политическое выживание – требует расширения. Если стабильная аристократическая республика вынуждена, находясь в конфликте с иностранными государствами, «расширять свои территории, в этом случае мы увидим, как ее основы не выдержат, а сама она в скорости будет разрушена».11 Если, с другой стороны, преобладает внутренняя безопасность, «постоянное спокойствие может ее расслабить или спровоцировать внутренние раздоры, которые, совокупно или по отдельности, приведут ее к разрушению». Макиавелли поэтому считает необходимым взять в качестве образца конституцию Рима, а не законодательные документы Спарты или Венеции.

Отсюда проистекает либеральный империализм. Мы любим славу, заявляет Макиавелли. Мы ищем власти, или, по крайней мере, не хотим, чтобы нас угнетали. В каждом из случаев мы ищем большего для себя и нашего государства, чем материальное благополучие (материалистический монизм). Так как другие государства со схожими целями представляют для нас угрозу, мы готовимся к экспансии. Так как наши сограждане угрожают нам, если мы не позволим им либо удовлетворить свои амбиции, либо высвободить свою политическую энергию посредством империалистической экспансии, мы расширяемся.

Либеральному империализму есть весомое историческое объяснение. Рим Макиавелли (Полибия) и Афины Фукидида оба были империалистическими республиками с точки зрения макиавеллизма.12 Исторические факты бесчисленных интервенций Соединенных Штатов в послевоенное время подтверждают довод Макиавелли.13 Но, современные факты либерального пацифизма, слабого как такового, подвергают сомнению некоторые из озарений Макиавелли. В части того, что современные массы в действительности контролируют (и таким образом нарушают ее равновесие) смешанную республику, их неуверенность в себе может перевесить агрессивность элиты (сенаторов).

Мы можем сделать вывод о том, что либо (1) либеральный пацифизм, наконец, воспреобладал с дальнейшим развитием капиталистической демократии, как и предсказывал Шумпетер; или (2) противоречивость либерализма – пацифизма и империализма – показывает, что некоторые либеральные государства являются шумпетерскими демократиями, в то время как другие – макиавелистскими республиками. Однако перед тем, как принять то или иное заключение, нам следует рассмотреть и третье очевидное явление в современной мировой политике.

 

Либеральный интернационализм
Современный либерализм имеет два завета. Они влияют на либеральные государства, не по отдельности, в зависимости от того, пацифистские ли они или империалистические, но одновременно. 

 

 

Первый из этих заветов – умиротворение внешних связей между либеральными государствами.14 В девятнадцатом веке Соединенные Штаты и Великобритания оказались втянуты в практически бесконечное противостояние. Однако после того, как парламентская реформа 1832 года определила действительное представительство как формальный источник суверенитета британского парламента, Великобритания и Соединенные Штаты сумели обсудить свои разногласия, несмотря на, например, недовольство Великобритании оккупацией Севером Юга, с которым у нее были тесные экономические связи. Несмотря на жесткое англо-французское колониальное соперничество, либеральная Франция и либеральная Великобритания перед первой мировой войной образовали Антанту против нелиберальной Германии. А в 1914-1915 гг. Италия, либеральный участник Тройственного союза с Германией и Австрией, решила не исполнять своих обязательств по поддержанию своих союзников. Вместо этого Италия присоединилась к альянсу Великобритании и Франции, что позволило ей не воевать с другими либеральными государствами, и объявила войну Германии и Австрии. И, несмотря на десятилетия напряженности в англо-американских отношениях и ограничения, наложенные Великобританией на торговлю Америки с Германией на период войны, в 1914-1917 гг. Соединенные Штаты склонялись в сторону Британии и Франции, а потом вступили в первую мировую войну на их стороне. 
Начиная с восемнадцатого века и с тех пор медленно разрастаясь, в либеральном сообществе государств стала появляться область мира, которую Кант назвал «мирной федерацией» или «мирным союзом». (В этот союз в настоящий момент входят более пятидесяти либеральных государств. Большинство из их расположено в Европе и Северной Америке, но их можно найти на всех континентах). 

 

Здесь рождаются прогнозы либеральных пацифистов: либеральные государства действительно используют мирное сдерживание, и между ними существует сепаратный мир. Этот сепаратный мир обеспечивает политическую базу для ключевых союзов между Соединенными Штатами и либеральными силами (НАТО, союзы с Японией, Австралией и Новой Зеландией). Этот либеральный альянс породил дисбаланс, преимущество в ресурсах, которым «Запад» наслаждался во времена Холодной войны. Эта база кажется неуязвимой для экономического соревнования и личных споров с либеральными союзниками. Она также обещает мир между либеральными государствами. И, поскольку число либеральных государств увеличивается, она заявляет о возможности мира во всем мире или мировом господстве.

Конечно, война, в любое время, между любыми двумя государствами, маловероятна. Но война между двумя прилегающими государствами, начало которой ожидалось уже довольно долгое время, вполне возможна. Очевидное отсутствие войны между либеральными государствами, вне зависимости от их расположенности, на протяжении почти двух столетий, поэтому, может иметь значение. Подобные заявления нельзя сделать для феодальной, «фашистской», коммунистической, авторитарной или тоталитарной формы правления;15 ни для многонациональных, ни для простых социумов. Наиболее значимым фактом, вероятно, является тот, что когда государства вынуждены решать, на чьей стороне в предстоящей мировой войне им предстоит сражаться, то либеральные государства объединяются в один лагерь, несмотря на всю сложность путей, приведших их в него. Эти характеристики не доказывают ни того, что мир между либералами по статистике показателен, ни того, что либерализм является единственным веским объяснением мира.16 Но они предлагают нам подумать о том, что либералы действительно установили сепаратный мир, но только для себя.

Либерализм также несет в себе еще один завет – международную «неосмотрительность».17 Мирное сдерживание, похоже, работает только в отношениях либералов с другими либералами. Либеральные государства много раз воевали с нелиберальными.18

Многие из этих войн были оборонительными и таким образом оправдывались необходимостью. На либеральные государства нападали, им угрожали нелиберальные государства, что никак не ограничивало их взаимодействие с другими либеральными государствами. Авторитарные правители стимулируют и реагируют на международную политическую обстановку, в которой конфликты престижа, интересов и в результате чистого страха от того, что могут сделать другие государства, все приводят к войне. Войны и завоевания, таким образом, характеризовали портреты многих авторитарных властителей и правящих партий – от Людовика XIV и Наполеона Бонапарта до фашистов Бенито Муссолини, нацистов Адольфа Гитлера и коммунистов Иосифа Сталина.

Но мы не можем просто так взваливать всю вину за развязывание войн на авторитаризм и тоталитаризм, в чем стали бы убеждать нас многие из наших политиков-энтузиастов. Многие войны возникают по расчету или в результате просчетов интересов, недопонимания и взаимных подозрений, как те, что характеризовали начало первой мировой войны. Но агрессия со стороны либерального государства также была свойственна большому числу проведенных войн. Как Франция, так и Великобритания, на протяжении всего девятнадцатого столетия вели колониальные войны. Соединенные Штаты воевали с Мексикой в 1846-1848 гг., уничтожали американских индейцев, и неоднократно, как до второй мировой войны, так и после нее, организовывали военные интервенции на территории суверенных государств. Либеральные государства захватывают слабые нелиберальные государства и показывают поразительное недоверие при ведении дел с могущественными нелиберальными государствами.19

Теория Канта о либеральном интернационализме помогает нам понять эти две особенности. Важность Эммануила Канта как теоретика международной этики была высоко оценена.20 Но у Канта также есть важная аналитическая теория о международной политике. Трактат «К вечному миру», написанный в 1795 г., помогает нам понять динамичную природу международных отношений. При помощи методологии он пытается заставить нас понять, что невозможно изучать только системные связи между государствами или только разновидности поведения государственных образований в изоляции друг от друга. Фактически он предвосхищает постоянно расширяющееся умиротворение либерального пацифистского единства, объясняет, что есть умиротворение, и в то же самое время делает предположение о том, почему либеральные государства не являются пацифистскими в своих взаимоотношениях с нелиберальными государствами. Кант утверждает, что вечный мир может быть гарантирован постоянно растущим принятием трех «принципов» мира. Когда все нации примут эти принципы в метафорическом «договоре» о вечном мире, который он попросит их подписать, тогда вечный мир будет установлен.

Во-первых, республиканские правительства, утверждает он, усмиряют агрессивные интересы абсолютистских монархий и прививают им привычку уважать индивидуальные права. Затем появляются войны как непосредственное нападение на благополучие народа, которое он, и другие либералы, считают своим. Однако сдерживание внутри республики ведения войны не прекратят. Если бы было так, то либеральные государства не были бы военными, что далеко от истины. Они действительно вводят понятие республиканской осторожности, кантовского «сомнения», вместо монархического своенравия. Либеральные войны ведутся только во имя общественных, либеральных целей. Исторически либеральное наследие нагружено общественными войнами за свободу, защиту частной собственности или поддержку либеральных союзников против нелиберального противника.21

Во-вторых, для того, чтобы понять, как мирный союз не допускает войн между либеральными государствами и в то же время позволяет вестись войнам между либеральными и нелиберальными государствами, нам необходимо переключить внимание с конституционного права на международное, являющееся вторым источником Канта. Дополняя конституционную гарантию предостережения, международное право добавляет второй источник – гарантию уважения. Разделение наций усиливается с развитием самостоятельных языков и религий. Это в дальнейшем обеспечивает мир самостоятельных государств – существенное условие избегания «глобального бездушного деспотизма». Однако в то же время оно также морально объединяет либеральные государства,  ибо «с развитием культуры люди постепенно продвигаются в сторону заключения соглашения о своих принципах, они движутся к взаимопониманию и миру».22 С появлением республик (первый источник) и с развитием культуры начнется применение признанных законных прав, зиждущихся на понимании законных прав всех граждан и республик; и это, теперь, когда политика характеризуется осторожностью, определяет институциональную и моральную базу для либерального мира. Соответственно международное право подчеркивает важность кантианской гласности.

Внутри государства гласность помогает властям республики действовать в соответствии с принципами, которые они обязались поддерживать, и согласно интересам избирателей, которых они обещали представлять. В международном плане свобода слова и эффективное взаимодействие точных концепций политической жизни народов важна для установления и сохранения понимания, от которого зависит обеспечение взаимоуважения. Внутри государства, только в республиках, зиждущихся на согласии и допускающих, что другие республики также могут быть консенсусными, справедливыми и поэтому заслуживать право на существование, признание легитимных прав и опыт сотрудничества помогает заложить основы дальнейшей совместной работы в случаях, когда последствия государственной политики неясны, но (потенциально) выгодны для обеих сторон. В то же время либеральные государства полагают, что нелиберальные государства, которые не зиждутся на свободном волеизъявлении, не являются справедливыми. Поскольку считается, что нелиберальные правительства находятся в состоянии агрессии против своего собственного народа, их внешние связи представляются либеральным правительствам глубоко сомнительными. Таким обрахом, либералы выигрывают от презумпции дружелюбия; нелибералы страдают от презумпции враждебности. Обе эти презумпции могут быть правильными. Каждая из них, однако, может быть также самореализующейся.

Либерал-демократам не нужно думать, управляет ли внешней политикой общественное мнение, или вся правительственная элита является либеральной. Можно предположить, что элита традиционно управляет публичной политикой, но потенциально нелиберальные члены элиты имеют причину сомневаться в том, что антилиберальные политики могут быть поддержаны электоратом и прияты большинством демократической общественности.

В-третьих, и в-последних, всемирное право добавляет к моральным обязательствам еще и материальные стимулы. Всемирное право гостеприимства позволяет «духу коммерции» рано или поздно захватить каждую нацию, таким образом, создавая стимул для государств пропагандировать мир и стараться не допустить войн. Либеральная экономическая теория говорит о том, что эти космополитические связи происходят от кооперативного всемирного разделения труда и свободной торговли согласно сравнительному преимуществу. Считается, что любая экономика лучше, чем та, что развивается в режиме автократии; каждая из них получает стимул избегать политик, которые могут привести другую к разрыву этих экономических связей. Поскольку поддержание открытости рынка лежит на предположении о том, что следующий набор операций будет тоже определяться законными правами и согласованиями цены, но не принуждением, чувство взаимной безопасности жизненно необходимо для того, чтобы не допустить поиска экономической автократии в попытке обезопаситься. Таким образом, не представляя угрозы для безопасности другого либерального государства или даже усиливая безопасность друг друга посредством альянса, рождается экономическая взаимозависимость.

Следующий всемирный источник либерального мира состоит в том, что международный рынок уводит трудные решения относительно производства и распределения непосредственно из области государственной политики. Иностранное государство, таким образом, не станет непосредственно ответственным за эти результаты; государства могут остаться в стороне – и, в некоторой степени, выше – от рыночной конкуренции и быть готовыми включиться в случае возникновения спора. Взаимозависимость коммерции и международных договоров, заключенных государственными чиновниками, помогает создать пересекающиеся транснациональные связи, которые служат для лоббирования взаимного размещения активов.23 Согласно современным либеральным учениям, международные финансисты и традиционные межправительственные организации создают интерес к размещению. Более того, их разнообразие гарантирует, что ни один конфликт не испортит общую картину отношений, устанавливая спираль взаимных компенсаций. Доверие, право собственности и взаимное ожидание верховенства права облегчают разрешение экономических и других споров. И наоборот, подозрения, которые характеризуют взаимоотношения между либеральными и нелиберальными правительствами, могут ожесточить споры и привести к ограничениям в сфере контрактов между социумами, и это может повысить вероятность того, что единственный конфликт определит судьбу всех отношений.

Только конституционных, международных или космополитических источников недостаточно. Кантианская теория не является только институциональной, только идеологической или только экономической. Но вместе, и только вместе, эти три обособленные области либеральных институтов, либеральных идей и транснациональных связей, верно следующих за ними, соединяют характеристики либеральных государств и экономик длительным либеральным миром. Но в своих отношениях с нелиберальными государствами либеральным государствам не удалось уйти от небезопасности, вызванной анархией в мировой политической системе в целом. Кроме того, то самое конституционное ограничение, международное уважение личных прав и общие коммерческие интересы, которые устанавливают фундамент для мира среди либеральных государств, устанавливают фундамент для развязывания дополнительных конфликтов в отношениях между либеральными и нелиберальными обществами.

 

Сравнения 
Во многих дебатах о демократическом мире или либеральном пацифизме выделяется одна особенность демократии или либерализма и проверяется относительно исторических записей. Вследствие этого, стоит отметить, что теория Канта отвергает подобный подход.24 Он представляет каждый из трех «принципов» как необходимые условия, которые – только в совокупности – являют собой достаточное условие для основания мирного союза. 
Представительство, или демократия (так называемые внутренние «структурные» причины демократического мира), лишь гарантирует, что внешняя политика отражает предпочтения среднестатистического избирателя, какими бы они ни были. Если эти предпочтения разумно эгоистичны, тогда каким бы могущественным и разумным государство ни было, оно будет только пацифистским в той мере, в какой обоюдный мир обеспечивает большие материальные блага, чем это сделала бы агрессия (снижая внимание, но не скидывая полностью со счетов систематические и временные эффекты). Это – слабая соломинка для состоятельного, богатого ресурсами, но очень слабого демократически государства, на которое трудно положиться более могущественным демократическим государствам.25

 

Такое же возражение выдвигается по отношению к чисто «нормативным» объяснениям либерального мира. Нормы, в той мере, в какой они являются нормативными, применимы ко всем гражданам государства как моральным агентам, человеческим существам, какова бы ни была форма устройства их государства. Однако государства, отличные от либеральных, не поддерживают мир (а либералы поддерживают мир только друг с другом).26 Вкратце, довод Канта относительно совмещенного действия структур, норм и интересов обусловливает наше внимание.

Для того чтобы выделить разнообразные свойства либерализма в международных отношениях, нам следует также вспомнить, что либеральный интернационализм Канта, либеральный империализм Макиавелли и либеральный пацифизм Шумпетера базируются на фундаментально различных взглядах на природу человека, государства и международных отношений.27 Человек Шумпетера рационализирован,  индивидуализирован и демократизирован. Он также обезличен и «монистически» преследует материальные интересы. Поскольку его материальные интересы находятся в сфере мирной торговли, он и демократическое государство, которым он и его сограждане управляет, являются пацифистскими. Граждане Макиавелли очень различаются в своих целях, но они и фундаментально не равны в них, поскольку ищут власти или боятся оказаться под ней. Распространяя правило доминирующей элиты, или стараясь избежать политического коллапса своего государства, все они требуют империалистической экспансии.

Граждане Канта также различаются по своим целям, индивидуализированы и рационализированы. Но важнее всего то, что они способны оценить нравственное равенство всех индивидуумов воспринимать других как цель, а не как средство. Кантианское государство поэтому  управляется народом, согласно закону, как республика. Кантианское государство – есть такое государство, которое – формально, законно – решает проблему управления равными индивидуумами вне зависимости от того, являются ли они «рациональными дьяволами», которыми, говорит он, мы часто оказываемся, или теми моральными агентами, которыми мы можем и должны стать.

«Для того, чтобы организовать группу рациональных существ, которым всем вместе для того, чтобы выжить, будут необходимы универсальные законы, но от которых каждый отдельный индивидуум будет тайно настроен отделиться, конституция должна быть составлена таким образом, чтобы, несмотря на враждебность граждан по отношению друг к другу в межличностных отношениях, их противоположные взгляды могли подавить друг друга так, чтобы общественное поведение граждан было таким же, как если бы у них не было подобного враждебного настроя».28

В отличие от республик Макиавелли, республики Канта способны достичь мира между собой потому, что они применяют демократическую осторожность, и потому, что они способны оценить международные права других республик. Эти международные права республик происходят от представительства иностранных лиц, которые нам нравственно равны. В отличие от капиталистических демократий Шумпетера, республики Канта остаются в состоянии войны с нереспубликами. Либеральные республики видят для себя угрозу, исходящую от агрессии нереспублик, не ограниченных представительством. И даже несмотря на то, что войны обходятся намного дороже, чем экономическая прибыль от них, либеральные республики готовы защищать и насаждать – иногда силой – демократию, частную собственность и права человека в нереспубликах, потому что в них не представлены должным образом права человека, и посему у них нет права на невмешательство в их внутренние дела. Эти войны могут освободить порабощенные народы, но они также могут причинить и невероятные страдания.

Сохранить свойства либерального мира, не поддаваясь при этом свойству либеральной неосторожности, сложно как с нравственной, так и со стратегической точки зрения. Угроза взаимного разрушения в результате ядерной войны между сверхдержавами породила «эффект хрустального шара», который помог ограничить тенденцию к ошибкам, которые имели место в начале многих войн прошлого. Но этот «ядерный мир», похоже, ограничился лишь сверхдержавами. Он не сдержал военных интервенций в страны третьего мира. Более того, он стал предметом отчаянной технологической гонки, призванной преодолеть сдерживающие его рамки, и кризиса, поставившего даже сверхдержавы на грань войны. Мы по-прежнему должны считаться с лихорадкой войны и политикой умиротворения, которые поочередно захлестывают либеральные демократии.

Однако ограничение либеральной неосторожности, как агрессивное, так и пассивное, не может быть возможно без предъявления угрозы либеральному умиротворению. Повышение стратегической сообразительности при построении нашей внешней политики требует применения точных стратегических расчетов долгосрочных национальных интересов и более гибкой реакции на изменения международной политической обстановки. Сдерживание наших огульных интервенций в дела других государств требует более глубокого осмысления «партикуляризма истории, культуры и членства в мировом сообществе».29 Однако как усовершенствование стратегии, так и сдерживание интервенций, в свою очередь, похоже требуют свободы от ограничений, накладываемых представительским законодательством при управлении внешней политикой и политической культурой, безразличной к всеобщим правам человека. И это, в свою очередь, может разрушить цепь конституционных гарантий, уничтожить уважение к представительской власти и сеть транснациональных контрактов, которые поддерживают мирный союз либеральных государств.

Вечный мир, говорит Кант, есть конечная точка в трудном путешествии, которое приходится преодолевать его республикам. Обещание вечного мира, жестокие уроки, которые преподает война, и опыт необъективного мира – есть доказательство необходимости и возможности мира во всем мире. Они также являются базой для того, чтобы нравственные граждане и государственные деятели осознали необходимость бороться за мир.

  1. В данном эссе приводятся выдержки из работы Майкла У. Дойля Ways of War and Peace. 1997. New York: W.W. Norton.
  2. Рональд Рейган. 1983/1984 «Мир и национальная безопасность», телевизионное обращение к нации, Вашингтон, ОК, 23 марта 1983, стр. 40, Государственный департамент, Реализм, Сила, Переговоры, май 1984.
  3. Shumpeter, Joseph. 1950. Capitalism, Socialism, and Democracy. New York: Harper Torchbooks. Doyle, Michael W. 1986.”Liberalism and World Politics”, American Political Science Preview, vol.80, no. 4 (December), pp 1151-1169.
  4. Montesquieu, Charles de Secondat, Baron of. 1748/1966. Spirit of the laws. New York: Hafner, bk. 20, ch. 1. 
  5. Shumpeter, Joseph. 1955. “The Sociology of Imperialism.” Imperialism and Social Classes. Cleveland: World Publishing, p. 68.
  6. Ibid. pp. 75-76. Работа Р. Дж. Руммела о «свободе воли» и международной жестокости – есть наиболее близкая проверка, которой подвергся пацифизм Шумпетера (1983). «Свободные» государства (те, что наслаждаются политической и экономической свободой) значительно меньше вступали в конфликты на уровне экономических санкций или выше (более жестоких), чем «несвободные» государства. Свободные, частично свободные (включая социал-демократические государства, такие как Швеция) и несвободные, отвечающие по .24б .26 и .61 жестокости соответственно. Эти взаимосвязи впечатляют, но не являются решающими по тезису Шумпетера. Временные рамки в этой проверке ограничены 1976-1980 годами. Сюда входит, например, русско-афганская война, захват Камбоджи Вьетнамом, Китайская интервенция во Вьетнам и нападение Танзании на Уганду, но не попадает тайная интервенция США в Анголу (1975) и отнюдь не тайная война в Никарагуа (1981). Более того, в этот период не вошли период холодной войны и их многочисленные вторжения, а также длительная история колониальных войн (англо-бурская война, испано-американская война, мексиканская интервенция и т.д.), обозначившая историю либеральных, включая демократические капиталистические, стран. См. Rummel, Rudolph J. 1983. “Libertarianism and International Violence.” Journal of Conflict resolution, Vol. 27, pp. 27-71.
  7. Machiavelli, Niccolo. 1950. The Price and the Discourses, trans. Luigi Ricci and Christian Detmold, ed. Max Lerner. New York: Modern Library, bk. I, ch.2. p.112; Mansfield Harvey C. 1970. “Machiavelli’s New regime”. Italian Quarterly, vol. 13, pp. 63-95; Skinner, Quentin. 1981. Machiavelli. New York: Hill and Wang, ch. 3; Huiliung, Mark, 1983. Citizen Michavelli. Princeton: Princeton University Press, ch. 2.
  8. Ibid, bk. I, ch. 5, p. 122.
  9. Ibid, bk. I, ch. 53, p. 249-250.
  10. Ibid, bk. II, ch. 2, p. 287-290.
  11. Ibid, bk. I, ch. 6, p. 129.
  12. Thucydides, 1954/1972. The Peloponnesian War, trans. Rex Warner, intro. M.I. Finley. Harmondsworth, England: Penguin, bk. 6.
  13. Aron Raymond. 1973. The Imperial Republic, trans. Frank Jellinek. Eaglewood Cliffs, New Jersey: Prentice Hall, chs. 3-4; Barnet, Richard. 1968. Intervention and revolution: The United States in the Third World. New York: Meridian, ch. 11.
  14. Кларенс Стрейт (1938. Union Now: A Proposal for a Federal Union of the Leading Democracies. New York: Harper, pp. 88, 90-92), похоже, оказался первым, кто отметил (в современных международных отношениях) эмпирическую тенденцию демократий поддерживать мир в своей среде. Он также основывал на этом свое предложение о (некантианском) федеральном союзе ведущих демократий 1930-х годов. В своей очень интересной книге Фердинанд Герменс (1944) исследовал некоторые выводы, сделанные Стрейтом. Д.В. Бабст (1972. “A Force of Peace”. Industrial research, Vol.14 (April), pp. 55-58) осуществил количественное исследование феномена «демократического мира». Р.Дж. Руммел провел похожее исследование «свободы воли» (в смысле политики невмешательства), сконцентрировавшись на послевоенном периоде (1983), что повлекло за собой неопубликованное исследование (Project No. 48), указанное в Приложении I^7.5 (1979, стр. 386). При рассмотрении данного вопроса (1983) я использовал понятие «либеральный» в более широком (чем у Канта) смысле. В том эссе я взял период с 1970 года по настоящее время и не обнаружил ни одной войны между либеральными государствами.
  15. Doyle, Michael W. 1983. “Kant, Liberal Legacies and Foreign Affairs”, Part 1 and 2, Philosophy and Public Affairs, vol.12, nos. 3-4 (Summer and Fall), p. 222.
  16. Бабст (ibid, “A Force for Peace”, 1972) сделал предварительную проверку значимости распределения партнеров по альянсу в период первой мировой войны. Он обнаружил, что вероятность  существующего распределения партнеров по альянсу могла составить менее 1% (стр. 56). Но тут можно допустить, что существовала равная вероятность того, что любые две нации могли вступить в войну друг с другом; и это основательное допущение. Наиболее подробные статистические данные важности либерального мира, контроля над союзными структурами, сближения государств, экономической независимости и т.п. можно найти у Зива Маоса и Брюса Рассета, «Alliance, Contiguity, Wealth, Political Stability: Is the Lack of Conflict Among Democracies a Statistical Artifact,” International Interactions, vol.17, no. 3 (1992), pp. 245-267.
  17. Hume, David. 1752/1963. “Of the Balance of Power”, Essays: Moral, Political, and Literary. Oxford: Oxford University Press, pp. 346-347.
  18. Small, Melvin and Siger, J. David. 1976. “The War-proneness of Democratic Regimes.”Jerusalem Journal of International realations, vol. 50, no.4 (Summer), pp. 50-69.
  19. Op. cit. 1983. “Kant, Liberal Legacies”.
  20. Armstrong, A.C. 1931. “Kant’s Philosophy of Peace and War”. Journal of Philosophy, vol.28, pp. 197-204; Friedrich, Karl. 1948. Inevitable Peace. Cambridge Mass.: Harvard University Press; Waltz, Kenneth. 1962. “Kant, Liberalism, and War.” American Political Science Rewiev, vol. 56, pp. 331-430; Hoffmann, Stanley. 1965. The State of War. New York: Praeger; Hinsley, F.H. 1967. Power and the Pursuit of Peace. Cambridge, England: Cambridge University Press, ch. 4; Hassner Pierre. 1972. “Immanuel Kant,” in Leo Strauss and Joseph Cropsey, eds., History of Political Philosophy. Chicago: Rand McNally; Gallston William. 1975. Kant and the Problem of History. Chicago: University of Chicago Press; Gallie, W. 1978. Philosophers of Peace and War. New York: Cambridge University Press, ch. 1; Williams Howard. 1983. Kant’s Political Philosophy. Oxford: Basil Blackwell.
  21. Кант считает эти войны несправедливыми и предупреждает либералов об их подверженности им (Perpetual Peace, in 1970, p. 106). В то же время он утверждает, что каждая нация «может и должна» требовать от соседних наций, чтобы они вошли в мирный союз либеральных стран (стр. 102).
  22. Op. cit., Kant. 1970, p. 114.
  23. См. например, Russet, Bruce and O’Neal, John, Triangulating Peace: Democracy, Interdependence, and International Organisations, new York: W.W. Norton, 2000.
  24. Полезный обзор данной литературы можно найти в Харви Старр, “Why Don’t Democracies Fight One Another? Evaluating the Theory-Findings Feedback Loop”, Jerusalem Journal of International relations, vol. 14, no. 4 (1992), pp. 41-57.
  25. Lake, David. 1992. “Powerful pacifists: Democratic states and War,” American Political Science Review, vol. 86, no. 1 (March 1992), pp. 24-37.
  26. Maoz, Zeev and Russett, Bruce. “Alliance, Contiguity, Wealth and Political Stability: Is the Lack of conflict among Democracies a Statistical Artifact?” International interactions, vol. 17, no. 3. pp. 245-268.
  27. Для сравнения политического обоснования идей Канта см. Shklar, Judith. 1984. Ordinary Vices. Cambridge, Mass., Harvard University Press, pp. 232-238.
  28. Kant, Immanuel. 1970. Kant’s Political Writings, ed. Hans Reiss and trans. H.B. Nisbet. Cambridge: Cambridge University Press, England, p. 113.
  29. Walzer, Michael. 1983. Spheres of Justice. New York: Basic Books, p. 5.
 
Свежие публикации

Top!