понедельник, 21 августа 2017
ПЕРВЫЙ В РОССИИ САЙТ, ПОСВЯЩЕННЫЙ МИРОВОЙ ПОЛИТИКЕ
 
Главная arrow Работы студентов и аспирантов arrow Террористический дискурс. Знаки, государства и системы мирового политического насилия. Дж Дер Дериан

МИРОВАЯ ПОЛИТИКА: ИСТОРИЯ, ТЕОРИЯ, ПЕРСПЕКТИВЫ


Дискуссионная трибуна
Мировая политика в лицах
Лидерство в мировой политике
Геополитические доктрины
 
Материалы
Библиотека
Сравнительная политология
Теория Мирового Политического Процесса
Работы студентов и аспирантов
 
Поиск по сайту
Авторизация





Забыли пароль?
Статистика
посетителей: 1281488
Террористический дискурс. Знаки, государства и системы мирового политического насилия. Дж Дер Дериан Версия для печати Отправить на e-mail
воскресенье, 15 января 2012
Перевод подготовила Тамарашвили София, 
студентка 3 курса факультета политологии
МГУ имени М.В.Ломоносова

Террористический дискурс. Знаки, государства и системы мирового политического насилия.
Автор данной главы - Джеймс Дер Дериан

James Der Derian. Critical practices of international theory. Selected essays. By Routledge. NY, 2009.
Глава 5. Террористический дискурс

знаки, государства и системы мирового политического насилия

Почему то чего мы не понимаем в нашем мире, ставит нас на колени, заставляя поклоняться или проклинать?

Начиная с 1978 года со времени появления в новостях фотографий похищенного итальянского премьера Альдо Моро под знаменем Красных бригад и до видеозаписи убийства в 1989 году подполковника Уильяма Хиггинса Организацией угнетенных народов земли терроризм удостаивается большого внимания общественности и комментариев СМИ, но не научного анализа. После 1980-х гг., десятилетие отмечено ростом террористических актов, распространением террористических учений и усилением риторики президента США, хотя терроризм столь же мало поддается пониманию, сколько и коррекции.

И это вовсе не из-за недостаточных интеллектуальных усилий. В целях понимания проблемы терроризма было написано множество статей, научных книг, профессиональных докладов, сняты многочисленные специальные новостные программы. Основное внимание специалисты уделяли психологическим и организационным сторонам терроризма – его фанатизму, непредсказуемости и извращенным приемам – приводящим к созданию моделей, среди которых есть комплексные и изощренные, но есть непрофессиональные и однотипные. Данная теория, популярная среди журналистов и литераторов, нацелена на поиски (предположительно в целях искоренения и нанесения ответного удара) «невидимой руки», снабжающей и контролирующей терроризм. Особенно громко звучат голоса сторонников теории заговора, которые видят за каждым Карлосом, Аджи, Абу Нидалом (или любым из последних примеров терроризма) Советский Союз, Ливан, Иран (или иные страны-изгои), выступающих в роли мировых террористических центров. Где-то между этими двумя лагерями располагаются либеральные комментаторы, изучающие особенности демократии с ее неприязнью к использованию неприкрытой силы и ограничению СМИ, а также с системой сдержек и противовесов, которая делает ее привлекательной, но беззащитной целью для терроризма. В целом, наиболее проницательно относящиеся к различным религиозным, социальным и экономическим причинам терроризма теоретики не уверены, к каким средствам лучше прибегнуть – улучшению правоохранительных систем или избирательному использованию антитеррористических сил.

Вопрос метода
Несмотря на все научные, профессиональные и журналистские усилия 80-х гг., мы кажется не приблизились к созданию общей теории терроризма. Но до создания приемлемого для всех плана искоренения терроризма в будущем, кажется, мы еще дальше. Безусловно, в этом виноваты не только «специалисты по террору». Наша способность мыслить и выносить суждения относительно терроризма пострадали от разрушительной смеси официального оппортунизма, шумихи в прессе и публичной истерии. Неотъемлемая связь между отдельными исследованиями и выработкой политических решений истончилась как предохранительная проволока, готовая взорваться от одной угрозы террористической атаки.

Довольно просто, то есть политически целесообразно, выявить конкретных лиц, ответственных за такое положение дел. Кандидатами на роль виновных могли бы стать бесхарактерные политические лидеры, озабоченные собственными прибылями медиа магнаты, а между ними придворные аналитические центры. Но такая оценка вины всего лишь копирует ту ходульную структуру террористического своеобразия, которая неизменно присутствует в любых попытках осмыслить терроризм.
Труднее, и, безусловно, менее популярно, оценить интеллектуальные и структурные помехи, препятствующие исследованию терроризма. Первое препятствие носит эпистемологический, то есть теоретико-познавательный характер: даже наиболее добросовестные и самостоятельные исследователи терроризма сталкиваются с узостью представлений о нем. В 1980-х гг. исследования терроризма лежали на обочине социальной науки; позитивистские формулировки, типология и база данных могли использоваться как против методологических критиков, так и против действующих террористов, ставящих под сомнение суверенитет и границы национальных государств. Второе препятствие было идеологическим: для участия в каких бы то ни было обсуждениях терроризма необходимо было расписаться в своем критическом отношении к нему и присоединиться ко всеобщему осуждению, в противном случае исследователь рисковал быть обвиненным в симпатиях к террористическому дьяволу. Это означало, что вслед за рядом террористических актов – в момент наибольшего напряжения, когда прежде всего требовалось трезвое мышление – любая реакция отличная от постоянного размежевания и угроз ответного удара рассматривалась как «мягкая» или, что еще хуже, коллаборационистская. Как уже отмечалось, это все напоминало ситуацию мобилизации и бряцания оружием, характерную для периода первой холодной войны в 1940-1950-х гг., и наиболее болезненные моменты второй холодной войны в начале 1980-х гг. Вспомним слова Оливера Норта: «Важно, чтобы американцы понимали, что мы живем в опасном мире, в котором нам угрожают: мы страна, существующая в опасном мире».

Однако, по мере усилий Горбачева по улучшению отношений с Соединенными Штатами и началом распада советского блока, все трудней стало находить, не говоря уже о том, чтобы поддерживать, образ единого чуждого врага. В будущем, несомненно появятся внешние угрозы, но угроза нависла над пониманием американской национальной принадлежности, а не над самими Соединенными Штатами. И здесь мы можем увидеть третью, онтологическую причину неподатливости терроризма: она традиционно определяется через отчужденность от других народов. Не смотря на вероятность умереть от удара молнии, автомобильной аварии или даже укуса пчелы, многие привыкли думать о распространенности угрозы терроризма и примерять на себя роль его жертвы. Но даже в опросах, проведенных непосредственно после совершения террористической атаки, большинство американцев не одобряли применение ответных военных репрессий. Вероятно здесь сыграл свою роль здравый смысл: в ходе опросов американцы не одобрили бы (по тем же причинам) нанесение точечных авиаударов по автомобильным заводам или колонии пчел для снижения вероятности своей гибели. Но я подозреваю, что здесь срабатывает что-то, лежащее за пределами здравого смысла. Так же как и по вопросу терроризма, мы сильно отличаемся (а иначе не может быть) в своем менталитете или образцах поведения, когда дело доходит до противодействия угрозе терроризма. Скорее всего, результаты опроса показывали, что после Вьетнама (и до следующего фиаско в Ливане) многие предпочитали относить себя к молчаливому, но безопасному большинству в вопросе борьбы со страшным, но безликим врагом, который повсюду и нигде конкретно.

Это совсем не означает, что для понимания терроризма нужно ему симпатизировать, хотя в настоящей главе мы предпримем попытку понять терроризм, ставя себя на место его последователей. Мы также не будем обманываться, что терроризм можно полностью познать и исправить, хотя в настоящей главе мы и попытаемся изменить наше представление о нем и подвергнем критике нынешнюю практику терроризма и антитерроризма.

Вместо этого необходимо с самого начала заявить, что любое плодотворное изучение терроризма требует непростого дела: отойти от одномерного представления о терроризме и культуре национальной безопасности, которые дополняют друг друга, находясь по обе стороны конфликта.
Многие могут посчитать такой подход разрушительным.

Действительно, бывший госсекретарь США Джордж Шульц в своем официальном выступлении по вопросам терроризма заявил, что США не смогут адекватно реагировать на террористическую угрозу, если не будет обладать единства по данному вопросу. «Наша нация не может проявить волю к действию, не располагая решительной общественной поддержкой и пониманием». Без такого консенсуса мы рискуем стать, по словам Шульца «Гамлетом народов, бесконечно беспокоящимся, надо ли реагировать и каким образом». Я считаю, что пора принять беспристрастную позиции по отношению к терроризму, которую Хедли Бул одобрительно назвал «политическим нигилизмом». В конце концов, «когда распалась связь времен», как во времена Гамлета, и как в 1980-е годы в Америке, когда события приняли дурной оборот, мы может скорее руководствоваться примером Гамлета, который хоть и страстно, но интеллигентно обращаясь к саморефлексии, обнаружил, насколько прогнившим может стать королевство. Его пример лучше, чем пример Генриха V, который, «не зная, как управлять своим королевством, решительно затеял войну с соседями». Мы можем также обнаружить, что на свете есть много того, о чем и не мечтали в официальных дебатах по терроризму. Возможно мы даже обнаружим ту неприятную истину, что терроризм присутствует внутри нас, а мы – в терроризме. Поэтому мой ответ Шульцу носит скорее дипломатический, чем политический характер: вновь возникший холодок в международных отношениях требует от нас, чтобы мы соотносили терроризм и нашу реакцию на его проявление, вооружившись более глубокими знаниями обо всех случаях мирового политического насилия.

В противном случае, наша воля к действию станет неотделимой от желания познать, а терроризм нельзя будет отличить от антитерроризма.
Более того, требуется альтернативный подход, потому что проблема терроризма усугубляется теми сложностями, с которыми сталкивается передовое общество. Вы можете называть современные условия поздним капитализмом, постмодернизмом, послевоенным периодом, или, вслед за мной, неосредневековьем, но они останутся все теми же беспокойными условиями, при которых традиционная форма знания и формирования личности кажется более не соответствует стоящей перед ней задачей: представлять, более того, руководить международными отношениями. Национальные государства никогда не обладали настоящей монополией на использование силы, но сейчас более, чем когда-либо после заключения Вестфальского договора, законность такой монополии серьезно подвергается сомнениям в силу происходящих общественных, экономических, технических и военных изменений. Взаимозависимость экономик, проблемы глобальной экологии, внедрение средств наблюдения и медиатехнологий, трехмерность военных действий и внедрение ядерного оружия всегда считались усиливающейся антидипломатической силой, подрывающей суверенные привилегии и обязательства территориальных государств.

Менее заметным для всех нас оказалось появление террористического дискурса, под которым я понимают мировое семиотическое действие, при котором сталкиваются воинственные державы и мятежные намерения. При «ядерном тупике», ограничивающем аппетиты супердержав, и мировой информационной экономике, именно в хаотичной сфере терроризма происходит кризис политической легитимации, национального самосознания и практического знания. Вместе с тем, жестокий, отталкивающий и привлекательный репертуар терроризма – похищение людей, воздушное пиратство и политические убийства – не может нести ответственность за разрастание этого кризиса до международных масштабов. В террористическом дискурсе разыгрывается менее заметная баталия – наиболее отчаянная между авангардом честолюбивых стран и арьергардом великих держав – за переписывание границ легитимности в международных отношениях.
Короче говоря, здесь следует отметить четыре важных, но проигнорированных теоретических положений.

Во-первых, в исследовании терроризма метод имеет особое значение: однако в этой сфере всегда недоставало критического понимания, насколько он важен. Во-вторых, метод важен, учитывая символический характер террористической практики, физическую ограниченность антитерроризма и иллюзорное отображение терроризма в СМИ, а представление о терроризме обрело материальность. В-третьих, новые методы потребовались из-за изменения в расстановке сил, бросающих вызов традиционным притязаниям международной легитимности. В-четвертых, один только метод не может заменить онтологических шагов, которые должен предпринять любой, стремящийся выявить истину о терроризме: любому исследованию терроризма должно предшествовать изучение вопроса, в чем заключается наше собственное национальное самосознание о террористическом дискурсе.

Такие критические соображения должны дополнять последующий анализ современных форм терроризма. Учитывая значительный объем материалов по терроризму, я не могу претендовать на всеобъемлющий характер исследований. Я использую деконструктивную и реконструктивную стратегию: выработать метод, который мог бы заменить критику и рассмотреть с исторической точки зрения доклады по терроризму, а вместе с тем, послужить основой для изучения терроризма в его многочисленных, не территориальных формах. Я постараюсь избежать подспудного приема, присутствующего в большей части литературы по терроризму, где теоретическое изложение только что зародившейся мысли претендует на примирение разногласий и противоречий терроризма, тем самым стараясь скорее «укротить», нежели интерпретировать столь конфликтную сферу. В лучшем случае, я надеюсь ознакомить читателей со своим критическим методом и историей вопроса, необходимыми для проведения различия между лишенными собственности по политическим причинам и в результате насильственных действий, чтобы выработать формы сосуществования с первыми и коллективной борьбы с последними.

Обряд перехода
Во-первых, мы должны последовать путем, обещанным в предыдущей главе. Приступая к исследованию террористического дискурса, необходимо пройти ритуал очищения, другими словами определения. Этот ритуал непрост, учитывая всю семантическую путаницу и стремление к терминологической чистоте, вплетенные в ткань беспорядочных операций терроризма и антитерроризма. Каким образом мы можем отличить террористов от бандитов, преступников или борцов за свободу? Что отличает терроризм от других форм насильственных конфликтов? Почему насильственные действия одного государства считаются террористическими, в то время как другого – антитеррористическими?

В сфере насильственных действий терроризм помещается где-то между бандитскими разборками и войной. Так ли этой? В 1985 году министр обороны Вайнбергер назвал угон самолета компании TWA 847 и захват заложников войной, и это было началом войны. Это может оказаться логической ловушкой, ведь если терроризм есть война, почему война не есть терроризм? - или по крайней мере при искажении хронологии – предшествует ли терроризм началу войны? - может также интерпретироваться как определительный маневр, призванный применить стратегию войны к явлению, который по определению противостоит такой стратегии. Впервые рассудочно, если не логично, идентифицируя терроризм с войной, Вайнбергер искал оправдание военным ответным действиям, а затем, чтобы быть более убедительным, заявил: «Это начало войны». Если захват заложников идентифицируется с войной, а затем с «началом войны», то это оттого, что США могут и желают применить военную силу в таком типе конфликта, это, по существу, нарушает «традиционное» определение начала военных действий, которое определяется как длительная враждебность или официальное объявление войны между воюющими сторонами. Столкнувшись со скачкообразным проявлением терроризма, Вайнбергер, который предпочитал угрозу ответного удара реальным действиям, приравнивает террористический дискурс к войне, стремясь использовать это как компенсаторную, сдерживающую стратегию.

Есть и другая путаница в определениях. Война очевидно является элементом терроризма: Дрезден, Хиросима, Ми Лай, Афганистан, все они свидетельствуют о способности государств в век тотальной войны санкционировать убийство и уродование большого числа гражданских лиц.

И наоборот, многие террористические группы используют военную терминологию (Фракция Красной армии, Вооруженные силынационального освобождения, Красные бригады, Священная война), их официальные заявления пестрят военным жаргоном, они применяют многие тактические военные приемы, такие как тактическая неожиданность, отвлекающий удар и психологическая операция.

Но, в конечном счета, я считаю, что терминологическое различие между войной и терроризмом остается, именно поэтому следует изучать его как антидипломатический дискурс, а не как военизированную форму. Война это форма организованного насилия, осуществляемого странами, с общепринятыми (хотя и не всегда соблюдаемыми) правилами, запрещающими бомбежки, убийство, вооруженные нападения, похищение людей, захват заложников и угоны транспортных средств применительно к гражданским лицам – то есть такие виды действий, которые составляют до 95 процентов действий, характеризующиеся как «террористические». Более того, терроризм прибегает к непредсказуемым, случайным проявлениям насилия для достижения своих различных целей. Однако, природа такого типа насилия, используемая террористами, не позволяет выявить критерии, достаточные для определения терроризма. Уступая государству в оснащенности, численности и будучи запрещенным, терроризм в достижении своих целей больше полагается на неосязаемую силу устрашающих символов, чем на приемы физического насилия.

Таким образом типология и определение терроризма напоминает систему безопасности аэропорта, направленную на предотвращение террористической атаки: при тонкой настройке, они реагируют на мелкие металлические предметы, которыми на поверку могут оказаться горстью мелких монет. При более грубой настройке, детекторы могут пропустить неметаллические опасные материалы, которые составляют большую часть арсенала террористов; но вне зависимости от настройки, они служат скорее как средство сдерживания, а не средство обнаружения.

В данной главе мы воздержимся от рассмотрения интеллектуального эквивалента антитеррористической системы безопасности. В ней мы не дадим определения и не приведем стереотипы систем сдерживания террористов. Мы изберем другой путь рассмотрения многочисленных философских, исторических и культурных разногласий, принимающих различные формы терроризма, которые так трудно понять и победить. С этой целью я трактую терроризм как стратегию запугивания и насилия, которую можно подразделить на формы: мифотерроризм, анархотерроризм, социотерроризм, этнотерроризм, наркотерроризм, государственный терроризм, антитерроризм и чистый терроризм. Эти виды терроризма можно представить в определенном порядке: как солдаты на параде, этот интеллектуальный марш не претендует на фиксирование ужаса, неуверенности и дикости терроризма – он всего лишь предает ему некий порядок для облегчения его критического рассмотрения.

Мифотерроризм
Первая (если не главная) форма терроризма - мифотерроризм. В основе большей части терроризма лежит страх, жажда и насилие – все это составляющие мифа. Здесь присутствует взаимный страх, который происходит из отношений, при которых менее сильный одновременно испытывает потребность отчуждения от более сильного. Здесь есть стремление к национальной, классовой или просто к большей власти, чтобы изменить мир, который они унаследовали. Здесь также есть насилие, которое проявляется, когда стремления отчужденных вступают в конфликт друг с другом, и этот конфликт не поддается решению путем переговоров, устранением или превращением в ритуал.

Мифология и терроризм смешиваются, когда предполагаемые решения сложных проблем проводятся путем новых, нетрадиционных насильственных ритуалов. Мифотерроризм имеет общие характеристики с другими формами ритуального насилия, такими как война или общая забастовка, которые сплачивают неимущих, обиженных, слабых, угнетенных или просто попавших во временное тяжелое положение, во время насильственных столкновений с более сильными. Но разница – и эта разница придает мифотерроризму силу и предопределяет его будущее – заключается в том, что объектами террористических нападок по определению других лиц становятся невинные люди, а не представители тех, кто виновен. То, что тактически эффективно в борьбе с более сильными, губительно со стратегической точки зрения, так как мифического оправдания терроризма достаточно, чтобы вызвать страх и спровоцировать антитеррористические действия властей, но не гарантирует поддержки со стороны мифических «людей», от чьего имени и производятся террористические атаки. Исполняя террористические атаки во имя некоего группового самосознания, обращаясь к предшествующему Золотому веку или предвкушая будущую утопию, мифотерроризм может насилием подорвать порядок, но не в состоянии сам создать необходимой ритуальной замены насилию (например замены причастию, дипломатии или юриспруденции).

Обычно за мифотерроризмом стоят эсхатологические тысячелетние силы: то есть они объединяют искупление, социальные изменения и очистительное насилие в начале новой эры. Эсхатологическое тысячелетие крестовых походов, джихад, анабаптистское восстание в шестнадцатом веке, и, конечно же, более радикальные формы католической теологии освобождения и исламский фундаментализм наших дней провоцировал санкционированный мифотерроризм. Попытки построить царство небесное на земле были отмены убийствами, жестокими восстаниями и всеми видами мученичества. Понятно, что многие историки снова обратили свое внимание к Ближнему востоку для изучения возможных трансисторических связей между мифом и терроризмом.

Даже поверхностный взгляд дает возможность заметить, что ни одна религия или религиозный национализм не имел монополии на мифотерроризм. Начиная со случайных убийств миссионеров-фанатиков в первом веке их борьбы против Римской империи и до убийц – фидаинов, стремящихся очистить ислам в 12-13 веках, с террористических атак середины 20 века, еврея – иргуна, взорвавшего британских оккупантов, до более поздних случаев христианских фалангистов, убивающих палестинцев, взрывов автомобилей, подрывающих американских и французских солдат представителями исламской Хезболла, все эти случаи имеют отношение к мифу. Использование насилия во всех этих случаях служит достижению сверхъестественных целей. И даже в самих США такие организации как Порядок, Конвент, Меч и Оружие Господне преследуют американских судей и офицеров ФБР за убийства в своем апокалипсическом стремлении ко второму тысячелетию христианства.
В мифотерроризме, как и в других типах терроризма, которые будут рассмотрены позже, отсутствует четкая мотивация или мишени. Очевидно, социальные, этнические, идеологические и другие факторы имеют особый вес при рассмотрении вопроса - почему люди прибегают е терроризму. К данному вопросу имеет отношение и краткая история Ирландской республиканской армии. Но важно признать силу мифологического элемента, который сплачивает и мотивирует разные террористические группы с разными притязаниями – и как он может препятствовать решению вопросов и реакции. В современной государственной системе границы власти отмечены мифотерроризмом, то есть эта граница разделяет допустимое, разумное использование насилия для достижения своих целей и ее незаконное, неразумное использование. Эта же граница, следовательно, разграничивает мифическое толкование и рациональный анализ терроризма.

Анархотерроризм
В Нью-Йорк Таймс было опубликовано заявление, которое акцентировало внимание на распространении особой формы терроризма.
Вскоре на Римской конференции было отмечено, что данная проблема не может быть решена дипломатическими методами. На этой конференции я воспользовался представившейся возможностью, чтобы предложить образовать специализированного комитета из 16 руководителей полиции различных стран или их представителей, присутствовавших на этой конференции. Этот комитет мог обсудить, какие наиболее действенные меры можно предпринять, ведя обсуждение за закрытыми дверями, без протокола и письменного отчета.

Аналогичное предложение было сделано еще сэром Винсентом Говардом, представителем Великобритании, на анти-анархической конференции в Риме в 1906 г.
Убийство царя Александра II организацией Народная воля в 1881г., убийства на площади Хеймаркет в 1886г., попытка убийства Г.К. Фрика, главы компании Carnegie Steel российским анархистом в 1892, убийство президента Франции итальянским анархистом в 1894г., убийство короля Италии в 1900г., смерть от пули террориста президента Мак-Кинли сторонником Эммы Голдман в 1901г., убийство императрицы Австрии Елизаветы: вот лишь несколько примеров нового вида международного политического насилия, сплава анархизма и терроризма -  анархотерроризма.

Запечатленный в ежедневных изданиях архетип анархиста девятнадцатого века – почти безумные глаза, револьвер в одной руке и бомба в другой – продолжает существовать даже после того, как забылось его идеологическое возникновение, а его методы устарели. Конечно, объединение анархизма и терроризма рискует стать упрощенным подходом к предмету, обсуждавшемся наиболее выдающимися мыслителями девятнадцатого века, среди которых можно назвать Прудона, Бакунина, Маркса и Кропоткина; а в дельнейшем такой подход может свестись к неверной формуле: анархизм = коммунизм = терроризм. Необходимо хотя бы небольшие знания о силах, первоначально стоявших за антигосударственным политическим насилием, для того чтобы понять историю Евро-терроризма, потому что идеи анархизма нашли отражение в дискурсе, помимо прочего, в немецкой Фракции красной армии, итальянских Красных бригадах, французском Прямом Действии. Более того, антианархическая реакция в начале двадцатого века обсуждалась на антитеррористических саммитах в 1980х.

Общим элементом анархизма является насилие против государства. Политика реформ не может быть выходом из ситуации, поскольку ее инструменты (дебаты и убеждения) слишком слабы, когда приходится сталкиваться с замаскированным насилием государства. Слова легко поддаются искажению и двусмысленны: насильственные действия просты и значимы. Пока желание мести, ненависть и отчаяние поселяются в сердцах анархистов, призывая их к действию, существует целый неизученный архив разрушительных намерений анархизма. Наиболее пресловутый из них «Катехизис революционера» Сергея Нечаева 1869 г. В 21 пунктах он выстраивает личность анархиста-революционера:
«обреченный человек … беспощадный враг этого мира … он знает только одну науку, науку разрушения». Манифесты анархистов были распространены в этот период, но в ряде все более страстных дебатов между Нечаевым и Бакуниным против Маркса и Энгельса мы можем выделить героическую этику террориста – одиночки, которая была отвергнута социалистами, но сохранилась в анархотерроризме современных евротеррористических групп, таких как небольшие, но непреклонные группы французского Прямого действия и боевые ячейки бельгийских коммунистов.

Социотерроризм
Терроризм в своем современном значении сформировался в ходе Французской революции, когда Робеспьер, Сен-Жюст и другие якобинцы защищали систематическое использование социального насилия, «чтобы заставить уважать права и здравый смысл», а также чтобы одновременно избавиться от политических врагов. Первоначально слово с положительной социальной коннотацией, по мере активного использования гильотины и интернационализации Французской революции радикально трансформировалось как термин. К 1795 г. «террорист» вошел в лексикон как, несомненно, уничижительный термин, когда Эдмонд Берк применил его по отношению к «тысячам церберов по имени террористы». С тех самых пор это слово стало использоваться в социополитической игре – что-то типа «прикрепи ярлык к классу» - для осуждения одних форм социального насилия и оправдания других.

Споры о том, кто является «настоящим» социотеррористом, кто одобряет и ведет классовую войну, вспыхнули с новой силой во Франции в 1871 г. Этот спор сыграл значительную роль, так как определил позицию марксизма-ленинизма по отношению к терроризму. После того как британская пресса обвинила рабочих Парижской коммуны в разжигании терроризма, Маркс привел целый ряд случаев, когда «британские войска цинично поджигали Вашингтонский Капитолий и летний дворец китайского императора» и «вандализм Османа, снесшего исторический Париж, чтобы расчистить место для туристов». Но Маркс не старался объяснить классовый характер пиромании или градостроительства. Он попытался опровергнуть обвинения в том, что революционная партия, придя к власти, была по существу террористической, как можно было предположить, исходя из казни коммунарами 64 заложников, в том числе духовных лиц и даже архиепископа Парижа. Ответ Маркса следовало упомянуть не только потому, что он стал зародышем будущей позиции социалистов по отношению к терроризму, но также потому, что он выпадает из контекста подборки работ Маркса, которая была сделана с целью доказать, что коммунизм равен терроризму.

Маркс был первым, кто установил, что революционные социалисты и жители колоний никогда не были защищены правилами ведения войны.
Буржуазия и ее армии в июне 1848г. восстановила традицию, давно исчезнувшую из практики ведения боевых действий – расстрел беззащитных пленных. С тех пор данной традиции придерживаются в той или иной степени при подавлении всех народных волнений в Европе и Индии, тем самым доказывая, что она составляет истинный «прогресс цивилизации»!

В спорном вопросе о коммунарах, Маркс заявил, что они реагировали в духе других политиков, таких как пруссаки и французский государственный деятель Тьер, которые начали брать заложников. Более того, усилия коммунаров провести переговоры по обмену заложников потерпели неудачу, что, по мнению Маркса, продемонстрировало бессовестную жестокость буржуазных правительств».

Настоящим убийцей архиепископа Дарбуа стал Тьер. Коммуна неоднократно предлагала обменять архиепископа и нескольких священников на одного Бланки, находящегося в то время в руках Тьера. Тьер упрямо отказывался. Он знал, что Бланки, если его выдать Коммуне, станет одним из руководителей, в то время как тело архиепископа вполне соответствовало его целям.

Будущие террористы из числа социалистов опирались на анализ терроризма, проведенный Марксом, и осуждали терроризм, хотя оправдывали его в крайних случаях, когда его использование было необходимо. В разгар гражданской войны в России, Лев Троцкий, возглавлявший Красную армию, написал: Логично, что революция не осуждает терроризм, также как она не осуждает вооруженное восстание. Какой глубокий афоризм! Но революция требует, чтобы революционный класс добивался своих целей всеми имеющимися средствами – если необходимо, вооруженным восстанием; а если потребуется и террором.

Троцкий в своей защите терроризма выступает как настоящий политик, воплотивший в себе Маркса, Клаузевица и Бисмарка. Терроризм сам по себе беспомощный политический инструмент, до тех пор пока он не используется в качестве временной меры против реакционного класса. «Запугивание», - пишет Троцкий: «это мощное политическое оружие, как в международном масштабе, так и внутри страны». «Война, как революция, основывается на запугивании». Тонкости морали в таких экстремальных ситуациях не применимы, или как он хладнокровно выразился: «Что касается нас, то мы никогда не занимались кантиански-поповской, вегетариански-квакерской болтовней о "святости человеческой жизни". Однако, Троцкий не единственный, кто делает благородный жест силе по необходимости. Целесообразность использования терроризма затмевает более высокие цели марксизма: «Чтобы сделать личность священной, нужно уничтожить общественный строй, который ее распинает. А эта задача может быть выполнена только железом и кровью».

Ленин был столь же откровенен в своем отношении к терроризму. В начале своей борьбы с царизмом Ленин старался дистанцироваться как от социал-демократического движения «Народная Воля», так и от других популистов и анархистов, которые прибегали или защищали терроризм и убивали царских чиновников (часто успешно, среди наиболее заметных актов можно назвать убийство царя Александра II).

В своей статье в партийной газете «Искра» в 1901г. Ленин критиковал нарастающую волну терроризма: «Принципиально мы никогда не отказывались и не можем отказываться от террора. Это — одно из военных действий, которое может быть вполне пригодно и даже необходимо в известный момент сражения, при известном состоянии войска и при известных условиях. Но суть дела именно в том, что террор выдвигается в настоящее время отнюдь не как одна из операций действующей армии, тесно связанная и сообразованная со всей системой борьбы, а как самостоятельное и независимое от всякой армии средство единичного нападения. Мы далеки от мысли отрицать всякое значение за отдельными героическими ударами, но наш долг — со всей энергией предостеречь от увлечения террором, от признания его главным и основным средством борьбы, к чему так сильно склоняются в настоящее время очень и очень многие.

Но будучи у власти, ведя войну по всем фронтам и переживая голод, Ленин считает терроризм оправданным. В августе 1918г. он пишет для газеты Правда «Письмо американским рабочим»: О, как гуманна и справедлива эта буржуазия! О, как гуманна и справедлива эта буржуазия! Ее слуги обвиняют нас в терроре... Английские буржуа забыли свой 1649 год, французы свой 1793 год. Террор был справедлив и законен, когда он применялся буржуазией в ее пользу против феодалов. Террор стал чудовищен и преступен, когда его дерзнули применять рабочие и беднейшие крестьяне против буржуазии!»

Год спустя Ленин критиковал действия социал-революционной партии как анархические и террористические. А Троцкий, будучи изгнанным, сам до этого широко пользовался террором как в международном масштабе, так и внутри страны, вскоре оказался вынужденным защищать свое прежнее использование террора против сталинского.

Что это доказывает? Даже изучение небольшого числа работ социалистов позволяет полностью отвергнуть обвинения, что марксизм идентичен терроризму. Чуть более изощренное, но правдоподобное обвинение заключается в том, что марксизм поддерживает такой вид релятивизма, который потворствует терроризму. Более точной и, как я считаю, более реалистичной оценкой является та, что Маркс, Ленин и Троцкий одобряли исторический взгляд при вынесении трудного и сложного суждения об эффективности и оправданности терроризма. Бесконтрольное использование терроризма Сталиным заставляет задавать вопрос, правомерно ли было его использование. Но такой анализ терроризма на историческом и социальном уровне вносит свою лепту в понимание мотивов и действий современных террористов, таких как Фарабундо Марти из Национального фронта освобождения в Сальвадоре, Новая народная партия на Филиппинах и Сендеро Луминосо в Перу, которые действуют на гране между социальной революцией и террористической политикой.

Этнотерроризм
Стремление к почету, правосудию, богатству и территории всегда были основными причинами насилия в истории государств. Но от времени династического права «принца» и до времени права народа произошли большие изменения в легитимности использования насилия. Разнообразная, иногда противоречивая, даже внеземная преданность вассалов, с одной стороны, а с другой, ревность, а зачастую и союзы, заключаемые по капризу правящих королевских домов, приводили к непредсказуемому, необъяснимому, или как бы мы это назвали сейчас, иррациональному использованию политического насилия.

Может быть, сомнительно с исторической точки зрения, но правдоподобно с моральной, считать признаком прогресса тот факт, что когда дело доходит до оказания влияния на международную систему, то исход дела сейчас решает народная война, а не индивидуальный поединок. Но одновременное распространение принципов национального самоопределения и невмешательства с правом прибегать к войне формально привнесли в международный порядок демократические преимущества.
По иронии, это способствовало подъему этнотерроризма: насильственные усилия национальных, общинных и этнических групп получить статус государства. Существует много народов и групп, выступающих от имени какого-нибудь народа, стремящихся добиться своей государственности, такие как курды или палестинцы. Есть национальные государства, которые утратили, или не смогли обрести, право на самоопределение из-за затянувшегося сюзеренитета, установленного великими державами в какой-то момент истории в Центральной Америке или Восточной Европе. История деколонизации (а процесс далеко не завершен), в которой социальные и этнические формы терроризма предшествовали насильственной прелюдии  образования государств, хорошо документирована. Действительно, некоторые радикальные аналитики, такие как Франц Фанон в своем исследовании Северной Африки «Бедные земли», рассматривают терроризм как важный элемент деколонизации, в физическом освобождении территории и граждан колоний от психологических репрессий.

Следующим взрывом этнотерроризма, однако, вероятно произойдет на периферии бывшего Советского Союза, а не в западных и развивающихся регионах мира. В шумихе антитерроризма 1980-х гг. потонул тот факт, что прошло пять лет с момента возникновения крупных террористических групп в Северной Америке или Европе (Боевые коммунистические ячейки или ССС в Бельгии). Между тем, потенциал этнотерроризма в разрушении Советского Союза намерено замалчивался теми правыми силами, которые упорно рассматривали Советский Союз как неменяющийся тоталитарный монолит, а также левыми, которые считали США единственной имперской державой в послевоенной политической системе. Есть много ингредиентов, разжигающих насилие: 104 национальностей в 15 республиках, 20 автономных республик и 18 национальных округов, радикально изменившие состав после развала Советского Союза, а на периферии державы произошли массовые выступления в Латвии, Литве, Эстонии, Молдове, Грузии, Армении, Украине и других регионах, где надежда на автономию и демократию столкнулись с большими экономическими трудностями. Перспективу взрыва этнотерроризма в данном регионе – со стороны групп меньшинств (особенно в исламских республиках) или нового зависимого большинства (такие как русские и гагаузы в Молдове) еще предстоит изучить.

Приходится признать, что позитивные события – развал монолитной марксистско-ленинской системы (что создало условия для тоталитарного терроризма), отказ от брежневской доктрины (представившие постфактум оправдание советского вторжения в Чехословакию), открытый отказ от секретных протоколов 1939 года нацистско-советского пакта (приведшего к аннексии Балтийских республик) имеют и более мрачную сторону. Наряду с проявлением прогрессивного национализма в республиках Балтики, Грузии, Азербайджана и Армении, в них присутствует и атавистический шовинизм.

Например, сразу после объявления о фактическом суверенитете эстонцы лишили гражданских прав значительную часть русского населения, спровоцировав распространение забастовок и рост напряженности. Армяне, христиане и азербайджанцы-мусульмане убивали друг друга из-за притязаний на автономную область Нагорный Карабах, что привело к установлению военного режима. В Грузии, советские войска использовали саперные лопатки и отравляющие газы против участников националистических протестов, которые серьезно восприняли горбачевские призывы к перестройке и гласности. В других регионах - в Румынии, Югославии, Болгарии, Узбекистане и Украине - обязательные компоненты этнотерроризма – территориальные споры (между Румынией и Венгрией), экономические разногласия (в Югославии между политическими, религиозными и этническими группами), культурные различия (между славянами и турками в Болгарии) стали проявляться после многих лет затишья.

Страны бывшего Советского Союза и его соседи могут столкнуться с крупными этническими конфликтами, аналогичными истории евреев, басков, ирландцев, сикхов и других народов, длительно ведущих этнотеррористические кампании против гегемонии держав. Почему некоторые террористические группы преуспели в борьбе за государственность, в то время как другие потерпели неудачи? Это связано с их способностью мобилизовать широкие слои населения против захватчиков или господствующих держав, которые утратили волю и способы управления. Мифотерроризма еврейских Иргун, анархотерроризма сербской Черной руки или социотерроризма Ирландской республиканской армии было недостаточно для достижения поставленных целей. Именно этнотерроризм, некогда узаконенный как определенный этап трансформации народов в государства, больше остальных преуспели в достижении поставленных целей.

Однако, эта способность начать и поддерживать долгосрочные кампании политического насилия делает этнотерроризм благоприятным объектом для внешнего манипулирования, а также потенциальным спусковым крючком, способным запустить системное и внутригосударственное насилие. На протяжении всей истории этнотеррористические группы действовали – иногда в авангарде, в другие периоды как замена транснациональному соперничеству, которое завершалось глобальными конфликтами, такими как разногласия, вызванные панславянским или пангерманским терроризмом на Балканах до начала первой мировой войны и насилии на почве расового господства, которое разожгло итальянский, японский и германский фашизм накануне второй мировой войны. Можно провести параллель с многочисленными ответвлениями паншиизма, такими как Организация революционной справедливости, Организация угнетенных земель и другими группами, объединными в хезболла, доказавшей свою способность поджечь бикфордов шнур, протянувшийся далеко за пределы Ближнего Востока.

Наркотерроризм
Трудно определить дату возникновения наркотерроризма - насильственного смешения незаконной торговли наркотиками и политического устрашения. В начале восьмидесятых годов перуанские официальные лица начали популяризировать этот термин, связав Сендеро Луминосо (сияющий путь) с наркоторговлей, сразу после того как такое название получил медельинский наркокартель. Война против наркотерроризма началась, когда Нэнси и Рональд Рейган в 1986 году, сидя на диване где-то в Белом доме, участвовали в первом телевизионном брифинге по вопросу «борьбы с наркотиками». В то время, когда Горбачев казалось в одностороннем порядке прекратил холодную войну, а Каддафи предпочел обиженно дуться у себя в палатке, вместо того чтобы исполнить угрозу вернуть терроризм на территорию США, наркотерроризм был повышен до ранга непосредственной угрожающей угрозы для Соединенных Штатов. Последовали обвинения: колумбийские картели использовали доходы от наркоторговли для подстрекательства левых партизан, сирийцы выращивали наркотические растения в долине Бекаа для финансирования палестинских боевиков, никарагуанские сандинисты служили перевалочным пунктом для поставок кокаина и использовали деньги для поддержки сальвадорских мятежников, генерал Норьега в Панаме выступал посредником между Кастро и медельинским крателем. В американской поп-культуре распространились похожие сюжеты, хотя «хорошие» и «плохие» парни часто менялись местами. «Полиция Майами, отдел нравов» и «Вне закона» были первыми работами в этой постоянной смене, показывая борьбу ЦРУ с контрабандой наркотиков в Южной Азии и их тайные операции в Латинской Америке.

Дискурсивная тактика «просто скажи нет» быстро оказалась несоответствующей в войне против нового общественного врага номер один. Появились неустойчивые комбинации: внутренний терроризм в американских городах во главе с ямайскими, колумбийскими или экспансионистскими бандами Лос-Анджелеса; международный терроризм в лице мексиканских наркоторговцев, которые убивают сотрудника управления по борьбе с наркотиками и медельинские «Подлежащие выдаче», совершающие убийство колумбийских судей и других официальных лиц; чрезмерные притязания СМИ, лучшим из которых можно назвать издание «Копы и разыскиваемые». Национальная безопасность и американский образ жизни были под угрозой, наркотерроризм принял на себя роль синергичной угрозы.
В ответ на эту угрозу, мэр Кох выступил в защиту бомбежки Медельина, а Дарел Гейтс – глава полиции Лос-Анджелеса, печально известный тем, что в борьбе с наркотиками наводнил город вертолетами и бронетехникой – превзошел Коха, призывая к прямому вторжению в Колумбию. АВАКС начали патрулировать Карибский бассейн; Госдепартамент получил более 150 самолетов с неизменяемой геометрией крыла и вертолетов Ирокез для использования в Колумбии, Боливии и Перу; Таможенная служба и береговая охрана учредила управление связи и разведки в Майами, разместила вдоль границы с Мексикой дирижабли, оснащенные радарами, а зеленые береты приступили к подготовке военизированные силы в Латинской Америке к войне против наркотерроризма. Как говорилось в передовой статье газеты Arizona Republic, что решение о применении технологии «стелс» уже было принято и что «национальные гвардейцы в Техасе вероятно будут воевать с наркотиками, наряженные в виде кактусов, подкрадываясь к контрабандистам под покровом ночи и утыканные шипами, согласно предложению министерства обороны.

Каким образом наркотерроризму удалось получить превосходство над всеми остальными видами терроризма? Одна версия, официальная, состояла в том, что президент Рейган назвал «дурацкими фактами», под которыми он подразумевал, конечно, данные, согласно которым, в США потребляется наркотиков на сумму от 100 до 150 миллиардов долларов в год, то, что создает спрос, который, по данным доклада Госдепартамента о Международной Стратегии контроля за наркотиками, включается в себя свыше 56 стран, готовых работать в сфере выращивания, переработки, нелегальной доставки или отмывания денег.

Мы не должны позволять этим данным затмить тот факт, что наркотики убивают и калечат людей. Но мы так часто это слышим, что это стало не дурацкими, а одурачивающими фактами: из этого следует инерция беспомощности, а общественное мнение разделяет официальное мнение, что только специалисты, полиция, и правоохранительные органы могут решить данную проблему. Но без сомнения это превосходит по своей значимости проблему возможности тренировки сил - оперативной группы по борьбе с наркотиками, которые могут очистить район от наркодиллеров, которые возвращаются туда уже на следующий день, или управление по борьбе с наркотиками, которое недавно вытеснили из Медильина в Колумбии. Проблема заключается в том, что экономика культуры того времени настолько повысила цену логистики, демонизировала агентов и обесценила жертв наркотиков, что мы не замечаем их человеческие лица.

Чтобы это компенсировать, необходимы несколько иные альтернативные факты и сюжеты. Табак и лекарства, вызывающие привыкание, убивают свыше 300 000 людей в год, от алкоголя умирает еще 100 000 (в том числе те, кто гибнет под колесами автомобилей, за рулем которых сидят пьяные водители), в то время как от всех видов наркотиков – кокаина, героина, марихуаны, «ангельской пыли», ЛСД – погибли менее 4 000 человек в 1987 году. По последним данным (за 1989 год) употребление наркотиков в США снижается. Но война с наркотиками продолжает обостряться. Это можно объяснить, я считаю, в более широком контексте прошлых примеров, когда стратегические интересы США пересекались с интересами наркоторговли. Некоторые могли бы сказать, что США запутались в паутине наркотиков, в то время, как другие сказали бы, что мы помогаем ее плести.

Сторонники теории плетения паутины заявляют, что мы унаследовали от Франции не только войну с Вьетнамом, но также торговлю опиумом, которую французская разведка использовала для поддержки племен хмонгов в горах Вьетнама в их борьбе против вьетнамских партизанов. Даже ранее, начиная с 1948 года, ЦРУ по некоторым данным использовала контрабандные маршруты и наркоторговлю в Золотом треугольнике для прикрытия разведывательных и военизированных операций против китайских коммунистов. Говорят также, что некоторые игроки, которые позднее появились в деле Иран Контрас, сначала отработали схему оружие – наркотики – секреты - военные действия в Лаосе в 1960 х гг., когда Теодор Шекли был назначен главой ЦРУ во Вьентьяне, генерал Джон Синглауб возглавил SOG (группу исследований и операций), которая проводила секретные рейды в Лаосе, и Томас Клайнс, тоже сотрудник ЦРУ, тогда сотрудничавший с подполковником Секондом по осуществлению авиапоставок. Слушанье по делу Иран-контрас вскрыли и другие связи с торговлей наркотиками, причем управление по борьбе с наркотиками оказалось причастным к получению выкупа за заложников в Ливане, а ЦРУ к использованию полевого аэродрома Санта Елена в Коста-Рике как перевалочного пункта при поставках наркотиков и оружия. Имеются достаточные доказательства, позволяющие сделать заключение, что государственные органы США в разные периоды времени были в сговоре с наркоторговцами. По меньшей мере, начиная приблизительно с 1960 года наркотерроризм воспринимается как незначительная стратегическая угроза, а иногда и как союзник в борьбе с большей (как ее тогда рассматривали) угрозой коммунизма.

Я лично подозреваю, что наркотерроризм наконец начали воспринимать серьезно – если даже не истерично – потому что он приобрел характер крупного транснационального конгломерата, а не примитивного капитализма, с соответствующим ростом политической силы. В Колумбии, откуда в США поступает 80 процентов кокаина, правые военизированные бригады, группы марксистских партизан и два крупных наркокартеля используют доходы от наркотиков для наращивания политического влияния, представляющего серьезную угрозу колумбийскому суверенитету. Мы слышали истории о том, что наркоторговцы убили свыше 300 судей и сотрудников суда с 1981 года, а недавно совершили убийство нескольких кандидатов в президенты. Гораздо реже сообщают о рабочих местах, жилье, здравоохранении, футбольных полях, помощи после землетрясении и школах, обеспечиваемых наркоторговцами – блага, которые не может позволить себе государство. Для многих крестьян они предоставляют товарные сельскохозяйственные культуры, и, что более важно, транспортную систему, позволяющую доставлять их «товар» на далеко обширные рынки. Наркоторговцы не могут править только с помощью террора: их пресловутый выбор “Plata O Plomo” (свинец или серебро) отражает эту двойственную стратегию. Как война для государств, так терроризм для наркоторговцев является последним доводом в их процветающей сельскохозяйственной империи. Обеспечивая достаточно безбедное существование всем фермерам, ведущим натуральное хозяйство, и гетто-дилерам, подкупая бедных полицейских или военных, они становятся таким же серьезным источником силы, как и угроза применения силы. То, что амнистированные колумбийские наркобароны смогли удобно устроиться в тюрьме, говорит об их власти.

Следовательно, сильно разрекламированное решение победить наркотерроризм с помощью антитерроризма, без сомнения, потерпит поражение. Уже есть признаки того, что другие колумбийские картели, как и Кали объединяются, ощущая угрозу, и переносят свои операции в Бразилию, Боливию и Эквадор. И даже если нам удастся когда-нибудь выработать что-то похожее на «Инициативу по борьбе с наркотиками для защиты США от зарубежных наркотиков», синтетические наркотики смогли бы быстро занять их место. Наркотерроризм не остановят до тех пор, пока не устранят спрос и предложение, что означает, что США должны позаботиться о здравоохранении и образовании, создавая рабочие места в американских города, и об альтернативных сельскохозяйственных культурах, а также об инфраструктуре кредитования и дорогах в странах Латинской Америки. По политическим и экономическим причинам это вряд ли произойдет в ближайшем будущем. Наихудшим сценарием, следовательно, может стать снижение свободы в обществе, а предпочтительным – экспорт лечения от наркозависимости.

 Государственный терроризм
Если бы мы могли вернуться в начало 1980-х гг., принять участие в брифинге в Белом доме, посидеть на конференции в Госдепартаменте или прочитать показания Роберта Гейтса (а не его критику) в New York Times, у нас сложилось бы впечатление, что терроризм является насильственным действием, организованным, снабженным и исполненным полу-стационарными группировками стран-изгоев, среди которых Ливия, Северная Корея, Иран, Сирия и Советский Союз. В это период «терроризм» из-за чрезмерного употребления и богатой риторики начал демонстрировать признаки семантического выцветания.

Ораторы консерваторы, такие как Джейн Кикпатрик, основные деятели словотворчества - Клер Стерлинг, а также мастера PR из Белого дома ввели в употребление новый термин: государственный терроризм, под которым они понимали, помимо прочего, «преднамеренное, политически мотивированное насилие, совершенное против гражданских лиц секретными государственными агентами».

Что было потеряно в этом идеологическом/семантическом трюкачестве, так это длительная история государственного управления с помощью террора: в современной истории это гитлеровская Германия, сталинская Россия, Индонезия при режиме Сухарто, «Грязная война» Аргентины, Уганда при Иди Амине, Красные кхмеры Пол Пота… список можно продолжить. А сегодня в качестве примера можно привести Южную Корею, Южную Африку, Народную Республику Китай – в экономическом плане коммунистически или капиталистические государства, политически они представляют собой диктатуры.

Государственный терроризм усилен аппаратами служб безопасности и армиями, поэтому на счету внутреннего государственного терроризма, или иными словами эндотерроризма, жертв значительно больше, чем любого другого его вида. Но Кикпатрик и другие представители корпорации под названием «Антитерроризм» имеют в виду совсем другое: государственный внешний терроризм. Определяемый как совершаемое при поддержке государства похищение людей, захват заложников или убийства, под государственным внешним терроризмом в основном понимается (и осуждается) продолжение войны на Ближнем Востоке: мотивирование действий террористических групп, которые взорвали дискотеку “Labelle” в Берлине, захватили круизный лейнер Achille Lauro, убили Клингхофера, угнали рейс 847 авиакомпании TWA, убили водителя военно-морских сил Роберта Стетмана, похитили и убили подполковника ВМС Хиггинса; все эти действия рассматривается через призму связи с Каддафи, сирийской разведкой, иранскими мусульманскими фундаменталистами или с Москвой. Госсекретарь Шульц прямо выразился в своем политическом обращении: «Государствам, которые поддерживают и финансируют террористические действия, за последние годы удалось использовать террористическое явление и манипулировать им для достижения своих стратегических целей».

Но если придерживаться строгого определения государственно внешнего терроризма, не пришлось ли нам включить в него также поддержку США Контрас, поставку ракет моджахедам, захват в воздушном пространстве с помощью F-14х египетского авиалайнера с террористами на борту после событий на Achille Lauro, попытки убийства Каддафи в 1986 году во время бомбежки истребителями-бомбардировщиками F-111, и похищение в 1986 году подозреваемого в терроризме Фаваза Юниса в международных водах у берегов Кипра. Только ли масштабы отделяют легитимное государственное насилие от нелегитимного терроризма? Официальная позиция такова, что американское насилие носит оборонительный, ответный и, надеюсь, сдерживающий характер. Но может ли простой префикс «анти» перед словом терроризм провести такое различие?

Антитерроризм
Проведение и поддержание недвусмысленной границы между терроризмом и антитерроризмом стало исключительной обязанностью современного государства. В политическом обращении в 1985 году Госсекретарь Шульц использовал безличное «мы» для проведения такой границы, что самоочевидно, так как «мы» остановились на «нашем» определении терроризма.

Мы не можем позволить, чтобы коверканье языка по Оруэллу мешали нашему пониманию терроризма. Мы знаем в чем заключается различие между террористами и борцами за свободу, и в мире мы легко отличаем одних от других.

Если определение терроризма представляет собой преимущественно поле сражения в борьбе за международную легитимность, отделение терроризма от антитерроризма стало его самой кровавой частью. Официальная сторона этой борьбы воплощается в распространении антитеррористических сил. Почти все крупные и многие малые государства создали свои элитные антитеррористические подразделения: израильские Sayaret Matkal, немецкие Grenzschutzgruppe 9 (группа 9 по защите границ) или GSG9, или британские специальная воздушная служба – наиболее успешные из них – если судить по их деятельности по спасению заложников в Энтеббе, Могадишо и Лондоне. Пока, однако Голливуд не проявляет большого интереса к американскому антитеррористическому подразделению Delta Force, которая показала себя не в выгодном свете в операции «Орлиный коготь» - попытке провести спасательную операцию 1980 году в Иране, закончившаяся катастрофой и поломкой вертолетов, столкновением самолета, и восьмью жертвами – и ни одного спасенного.

Но более пристальное и здравое изучение различия между терроризмом и антитерроризмом показывает, что стороны стремятся к уничтожению. Это наиболее трагично проявилось во время обстрелов руин Бейрута, когда все участники – государственные, антигосударственные и негосударственные – кажется, делали паузу в бесконечной череде насильственных действий, только чтобы поспорить, кто и когда нанес удар первым, и тем самым определить, кто из них является настоящим террористом, а кто – антитеррористом. Израиль, Сирия, Иран и Ливан дублируют исходные мифы (о «Иудеи и Самарии», «Великой Сирии» или «dar al-Islam» джихада) для оправдания своих действий – «хирургических» авиаударов, беспорядочных обстрелов, резни в лагерях беженцев, подрывов автомобилей или похищения людей – называя из антитеррористическими действиями.

На менее абстрактном, более личном уровне, различие между возмездием, местью, сдерживанием и разрушительным насилием, боевыми и небоевыми действиями становится почти бессмысленным. Когда во время визита арабо-американской делегации представителей Хезболла попросили освободить американских заложников Джозефа Сисиппио и Терри Андерсона, потому что невиновны, они ответили, что члены их семей, убитые шестнадцатидюймовыми снарядами, выпущенными с американского линкора New Jersey в 1984 году и американскими бомбами, сброшенными с американских самолетов, пилотируемых израильскими летчиками, были такими же невиновными людьми. Когда продолжает существовать терроризм, когда его действия усиливаются, игра словами становится неуместной. Люди забывают первоначальные причины и запускается круговорот кровной вражды и мести. В «цивилизованных» странах обязанностью разведывательных органов становится проведение «необходимых» операций возмездия, которые общественность не одобрила бы. Такие случаи как секретная израильская кампания убийств деятелей Организации освобождения Палестины (которые по ошибке убили не в чем не повинного палестинца в Норвегии), поддержка бывшим директором ЦРУ Уильямом Кейси подрыва автомобиля Шейха Фадлаха (бомба в него не попала, но убила 80 других людей), причастность ливанского лидера шиитов в бомбежке казарм ВМС, похищение и убийство главы пункта ЦРУ Уильяма Бакли, или ответное похищение сотрудниками КГБ террористов Хезболла (что привело к освобождению трех советский посланников) все лишь некоторые столкновения в вероятно более масштабной разведывательной войне. В «нецивилизованных» странах, Ливане, Колумбии и Сальвадоре, где преобладает феодальный террор, антитеррористические силы не решили «проблем» терроризма: они стали одними из многих боевых и партизанских групп.

Чистый терроризм
Слишком мало внимания уделяется отношениям между ядерным балансом террора и современным терроризмом. Не многие эксперты в данной сфере предвидели связь между этими двумя видами терроризмом, когда горстка террористов похищает или изготавливает свое собственное ядерное оружие – химическое, биологически отравляющее или компьютерный вирус, чтобы взять в заложники миллионы. Но это еще один вид терроризма – не придуманный в аналитических центрах сценарий, который можно было бы назвать «гипертерроризм» - и он требует серьезного рассмотрения.

Во-первых, необходимо рассмотреть возможный парадокс: не выступает ли ядерный тупик за счет того, что уже привнес в жестокую семью народов гарантию ограниченного мира – а точнее, состояния невойны, основывающегося на возможности массового ответного удара – в роли отчима традиционного терроризма? Историческая параллель с другой эпохой указывает на возможный ответ. Классический фундамент колонизации – новая мобилизация сил, технологическое превосходство и культивирование страха возмездия – вновь возникли как характерные черты системы сверхсилы ядерного террора. Подобно ранним апологетам колонизации те, кто сделал из средств ядерного сдерживания догму, отмечали застой ядерного «мира», одновременно отрицая ответственность за обращение постоянных конфликтов в новую форму насилия. Критик по социальным вопросам Рол Вирилио отметил такую склонность, по его словам, к чистой войне, которая «действует как средство сдерживания, запрещая политические войны, благоприятствуя росту, а не конфликтам, действуя как война без войны.

В последовавшей чистой войне терроризм возник как наиболее опасное проявление, запуская реакции антител, антитерроризма, которая, как я считаю, оказалась более разрушительной, чем исходная «инфекция».

Социальные террористы и анархотеррористы могут, конечно, заявить, как сделали Красные бригады в Италии и Тупамарос в Уругвае, что это и есть цель терроризма – вскрыть репрессивную сущность государства. Однако, моральный императив терроризма, к которому относятся как к истине, только если он подтвержден делом, оказывается не более чем окровавленным трюизмом, когда государство проявляет вновь свою жестокую сущность – и ничего не меняется. Без сомнения, в исторические моменты, такие как Французская, Российская или Китайская революции, когда правительства теряют способность и желание управлять (обычно в результате крупных войн), а некоторые группы, классы или люди мобилизуются и готовы взять власть, терроризм может взять на себя важную роль по трансформации общества. Но должно быть ясно на примере выше указанных случаев, что героика терроризма, замещающая массовое движение, только укрепляет худшие черты современного государства: его склонность к слежке и секретности, бдительности и суррогатному насилию. Чтобы заставить сделать еще один шаг современный терроризм, усиленный отсутствием угрозы столкновения супердержав и брошенный массами, от имени которых он выступает, начинает вести себя как брошенный ребенок, который вырастает в серийного убийцу, неспособного отличить виновных родителей от невиновного прохожего. И наоборот, иногда в извращенной форме, мы сохраняем свою «нормальность» за счет террористической анормальности.

Это не уменьшает моральной развращенности террориста – или угнетающих, отчуждающих условий, которые могут его породить. Это помогает показать, насколько на самом деле извращен и потенциально универсален терроризм – во всех своих реалиях. Как я указал вначале, тот факт, что терроризм убивает людей, не должен быть погребен под ворохом слов. Но вопреки господствующей морали и материалистическим взглядам, смысл и сила терроризма нельзя обнаружить, грубо говоря, под ворохом тел его жертв. Новая форма чистого терроризма, как нематериальная и размытая форма чистой войны Вириллио, возникла как международный политический кризис, в котором устрашение и манипулирование мировыми средствами массовой коммуникации создает распространяющее состояние неуверенности и страха. Это означает, что создание и распространение террористического страха не носит территориального характера в ходе традиционной (не ядерной) войны, но является временным: его сила все чаще происходит из слияния насилия и глобальной сети коммуникации. Но прежде чем СМИ не приписали роль распространителя террористического насилии – как делала Британский премьер министр Маргарет Тэтчер, когда неоднократно называла СМИ «кислородом терроризма» - необходимо признать способность воспринимать и интерпретировать за аудиторией СМИ, на которого и направлены ритуальное насилие.

Вновь вернемся к групповым террористическим актам 1980-х гг.: убийства Альдо Моро и полковника Хиггинса. О похищении Моро Красными бригадами Клер Стерлинг писала: «Дело было беспрецедентным по скорости, мобильности, рекогносцировке, логистике и точности ведения психологической войны». Это - правда, но констатируя очевидное, она упускает ввозный пункт. «Реальные террористические сети не проходят по Москве, Ливии или Ирану, а лежат в гиперпространстве, воспроизводят и контекстуализируют террористический акт для мировой общественности. По своему Стерлинг копирует террористов, относя излишнюю силу на счет «героического» характера личностей, совершающих насилие, когда интервенционалистская сила правительств, представительность СМИ и конформистская интерпретация публики усиливает силы терроризма. В тот день, когда Красные бригады опубликовали фотографию Моро, держащего в руках номер газеты La Repubblica от 20 апреля, она появилась на страницах 45 крупных газет по всему миру. Я уверен, что видео весящего в петле полковника Хиггинса, привлекло внимание еще большей аудитории. Путь, пройденный терроризмом от первоначального террористического акта до его фиксации на фотографиях, как я считаю, заслуживает исследования.

Будущее: постмодернистское или неофеодальное?
В средние века, власть была разрознена и поделена между религиозными, классовыми и национальными сторонниками; непрочный порядок часто менялся и трансформировался за счет похищения людей, заложников и убийств; и помимо редких и коротких мятежей, сельское большинство заставляли подчиняться террором. В 1980-х гг. мы читали о Латиноамериканских наркобаронах и их приспешниках, с мелким оружием, противотанковыми ружьями и воздушными силами бросающими вызов суверенитету государств; об иранских шиитских заговорах, об ударах по израильским и американским целям, о вотчинах в Ливане, с одной стороны призывающих Христианские страны прорвать пятимесячную блокаду с моря, а с другой – обещавшую «крестовый поход» и убийство заложников, если западные страны посмеют вмешаться. Окончание холодной войны усилило проявления насилия, распад Советского Союза и его внутренней колонизации, породила новые формы внутреннего терроризма в Армении, Грузии, Румынии и, что хуже всего, в Югославии.

Является ли современный терроризм «кризисом» или всего лишь красноречивым проявлением крупного сдвига в мировом порядке, происходящем как на территории крупных национальных государств, так и разрозненной системе экономических, религиозных и политических сил? Является ли продолжающееся внедрение террора в глобальную политику, особенно на Ближнем Востоке, предвестником отказа от террора, как религиозный и гражданский террор накануне Тридцатилетней войны в 17 веке. Или, что более вероятно, в духе постмодернистского представления о Средних веках, будет ли терроризм разыгрываться в центрах всеобщего устрашения C3I, освещаться ABC News, комментироваться Питером Дженнигсом, а, если необходимо, исполняться секретными наемными армиями? Короче говоря, не мировая деревня независимых крепких орешков, но что-то среднее между Диснейлендом и Бейрутом, может стать глобальной крепостью антидипломатии.

Такие рассуждения идут в разрез с миротворческим процессом конца 1980-х гг. Вероятно, есть основания для оптимизма при наметившейся антипатии к насилию и появлении альтернативы национального самосознания. Появляется основание для надежды на выработку глобального решения как проявления новой ностальгии в мире с мозаичным мировым порядком. Советники Горбачева, демократических партий в Восточной и Центральной Европе и транснационального социального движения, сторонники нового мышления были полны надежд. Еще более своеобразными были планы Новой эпохи, которые простирались от проповедей не мыслить категориями войны до апокалипсических рассуждений Рональда Рейгана, который в роли персонажа научной фантастики в одном из последних интервью сказал, что миру необходимо нашествие инопланетян, чтобы сплотиться в своей окончательной битве добра против зла.

В отличие от глобалистов, я считаю, что в мире есть и должны остаться непримиримые разногласия и многие из зол. Следовательно, мои надежды менее масштабны и более долгосрочны. Зачатки альтернативной терроризму модели национального освобождения, социальных перемен и других форм самоопределения я усматриваю в палестинской интифаде, движении прибалтийских стран от подполья к парламентским республикам, самоосвобождение Центральной и Восточной Европы и зарождающаяся демократизация ранее репрессивных государств Латинской Америки. Во всех этих случаях терроризм получил отпор, ему предпочли (относительно) ненасильственные виды сопротивления. Они больше сделали, чтобы обесценить валюту терроризма, чем все официальные дилеры в антитеррористическом дискурсе. Они также преподали важный урок всем, кто получает выгоду от террористического дискурса, урок, некогда усвоенный наиболее выдающимися практиками политики отказа от насилия, которые, обнаружив, что их молельный дом превратился в пристанище воров, оставили проповедников наедине с собой.

Но у нас остаются и более светские проблемы. Что делать? У меня нет глобального решения данной проблемы – но я надеюсь, что разнообразные проявления терроризма, с которыми я ознакомил в этой главе, послужат достаточным основанием для отказа от него национальных политиков и мировых спасателей, которые думают, что у них такое решение есть.
Мы больше не можем решать проблему терроризма путем устранения разногласий в мире; и будь это возможным, это привело бы не к созданию лучшего мира, а к окончательному решению. В качестве альтернативы, я предлагаю в этой главе значительно более скромную, но потенциально более радикальную перспективу: путем разрушения террористического дискурса облегчить посредничество конструктивных сил.

Отредактировано  Косоруковым А.А.

Примечания.

1 Мы уже отмечали, что терроризм оказался на пике глобальной повестки дня на первом заседании Совета национальной безопасности правительства Р. Рейгана и стал главной целью Буша. Для классификации и объяснения террористических инцидентов с 1980 года до 1988 год, см. Patterns of Global Terrorism: 1988 (Department of State Publication, March, 1989), стр. 1–11 и 85.

2 Вероятно, лучшей из очень большого количества литературы является Inside Terrorist Organizations, отредактированная Дэвидом Рапопортом (Нью-Йорк: Издательство Колумбийского университета, 1988). Rand Corporation производит в большом количестве материал по данному предмету, включая очень полезную, если не пугающую (с более чем 3 500 записями с 1968 года в подарок) хронологию международного терроризма. В коллекции Рэнда я нашел статьи Брайана Дженкинса о многократных стратегиях терроризма, Джеффри Саймона о восприятии террористических угроз, и Брюса Хоффмана о чрезвычайном правом терроризме, что является самым полезным. Для тех, кто нуждается в ежеквартальном разрешении затруднительных положений террористического дискурса, существует журнал «Терроризм» - международный журнал, отредактированный Йоном Александром.

3 См. Claire Sterling, The Terror Network: The Secret War of International Terrorism (New York: Holt, Rinehart, and Winston, 1981); Christopher Dobson and RonaldPayne, Terror! The West Fights Back (London: Macmillan, 1982); Benjamin Netanyahu, Terrorism: How the West Can Win (New York: Farrar, Straus, Giroux, 1986); Yossi Melman, The Master Terrorist: The True Story of Abu-Nidal (New York: Avon Books, 1986): and Fighting Back: Winning the War Against Terrorism, edited by Neil C. Livingstone and Terrel E. Arnold (Lexington, MA: Lexington Books, 1986).

4 Paul Wilkinson’s Terrorism and the Liberal State (London: Macmillan, 1977), Walter Laqueur’s Terrorism (Boston: Little, Brown and Company, 1977), and Terrorism, Legitimacy, and Power: The Consequences of Political Violence, edited by Martha Crenshaw (Middletown, CT: Wesleyan University Press, 1983) являются хорошими примерами этого жанра. Terrorism and International Order, by Lawrence Freedman и другими британскими теоретиками международных отношений (London: Royal Institute of International Affairs, 1986), предлагает более философский и исторический анализ.  Официальная американская политика в восьмидесятые годы колебалась между лагерями консператоров и либералов, однако наиболее проницательной работой оказался синтез госсекретаря Шульца “Терроризм и современный мир,” которую он представил в своей речи в октябре 1984 года в Синагоге Парк Авеню в Нью-Йорке (Bureau of Public Affairs, Current Policy No. 629). Для критического рассмотрения и экспертизы либеральных положений о терроризме см.  Alchemists of Revolution: Terrorism in the Modern World под авторством Ричарда Рубенштейна (New York: Basic Publishers, 1987); а для внесения  новизны и анархического взгляда см. Pirates and Emperors: International Terrorism in the Real World Ноама Чомски (New York: Claremont, 1986).  Наконец, я считаю, что эти три работы выделяются из числа остальных, эффективно используя теории анализа литературы и культуры, чтобы сказать что-то новое о терроризме: Robin Wagner-Pacifici’s The Moro Morality Play: Terrorism as Social Drama (Chicago: University of Chicago Press, 1986); Khachig Tololyan’s “Cultural Narrative and the Motivation of the Terrorist,” in Inside Terrorist Organizations, стр. 217–33; и Terrorism and Modern Drama, под редакцией John Orr and Dragon Klaic (Edinburgh: Edinburgh University Press, 1990).

5 Принятие точки зрения: показания подполковника Оливера Норта (New York: Pocket Books, 1987), стр 26-7.

6 После того, как похитители Полковника Хиггинса выложили видео его повешения, 58 % опрошенных были за проведение  переговоров, 39 % против; 40 % поддерживали коммандос в попытке спасти заложника, даже если их жизни грозила опасность, в то время как 50 % отклонили такой вариант;  33 % опрошенных оказались сторонниками бомбежек террористических укрытий в Ливане, даже если невинные люди были бы убиты, в то время как 60 % были против этого. См. Time, 14 августа 1989, стр. 15.

7 Это то, что я попытался доказать в четвертой главе World Security Trends and Challenges at Century’s End, отредактированной М. Klare and D. Thomas (New York, St. Martin’s Press, 1991).

8 Shultz, “Terrorism and the Modern World,” стр. 5–6.

9 Hedley Bull, “International Relations as an Academic Pursuit,” Australian Outlook (26, номер 3, декабрь 1972), стр. 264–5. Хотя я четко верю в устои текущей мировой политики, я также верю, что классические позиции "политического нигилизма" могут быть положительно дополнены "постклассическими» или «постмодернистскими» подходами. В таком случае, постмодернисты и постконструктивисты приближаются к нигилистическому подходу (подобно классическом реализму). На мой взгляд, лучшую формулировку теории защиты дал Уильям Коннолли в "Прогностической интерпретации". В дальнейшем он стремится к оттепели в прогнозах, которая имеет тенденцию оставаться замороженной в течение определенного образа жизни, также предлагает альтернативные пути выявления угроз и продвигает различные пути выявления опасности, возможности вытеснения установленных режимов. (Из “Иронии интерпретации,” Политика и иронии, под редакцией Джона Сири и Даниэль Конвей, пресс-Сен-Мартен, 1992)

10 William Hazlitt, указал в полном собрании сочинений Уильяма Шекспира (London: Collins, 1981), стр. 277.

11 Расширение и ускорение взаимозависимости были недавно описаны лишь несколькими строчками в New York Times (7 January 1990, p. 15), когда мировые финансовые рынки отреагировали на новости (впоследствии признанные ложными), что Горбачев отменил ряд предстоящих встреч с зарубежными лидерами для решения внутренних проблем. Для теоретического анализа радикальных перемен в международных отношениях см. Paul Virilio, Defense populaire et luttes ecologiques (Paris: Editions Galilee, 1978); R. B. J. Walker, One World, Many Worlds: Struggles for a Just World Peace (Boulder, CO, 1988); и главы 6 - 7 и ниже.

12 “Семиотика” в этом контексте обращается к системам использования знака,  включая слова, визуальные кодексы изображения или любые методы выражения (“языки”), которые передают отношения власти и составляют значение.

13 Те, кто до сих пор незнаком (или знаком, но недостаточно) с точкой зрения “Деконструкции”, могут быть настроены скептически к чтению “текстов” любых словесных или невербальных систем знаков, которые выявляют парадоксы, неопределенность и противоречия любой произведенной языком действительности.

14 С определенной степенью гипербализации французский социальный критик Жан Бодрийяр, исходя из существующих социальных уровней, сделал подобное заключение: “Следовательно, глупо и непристойно постоянно говорить о террористах, так как всюду имеет место преувеличение их роли, в то время как борьба с ними через нивелирование значения их существованием более эффективна, чем специализированные коммандос..." См. “Our Theater of Cruelty,” In the Shadow of the Silent Majorities and other essays (New York: Semiotext(e), 1983), стр. 117.

15 New York Times, 25 June, 1985, стр. 1. Совсем недавно и в (необычной) форме, бывший госсекретарь Александр Хейг повторил за Вайнбергером в редакционной статье: "Мы не можем допустить кризиса с заложниками, парализующего правительство, пренебрегая всем остальным... Но очень важно понимать, что мы находимся в войне - непредсказуемой войне. Что и говорить, война требует постоянных, напряженных усилий, а не спазматических реакций на первых полосах газет. "(New York Times, 15 August 1989, стр. 21).

16 Вайнбергер убежден, что США не должны использовать военную силу, если  это решение не полностью поддерживается американским народом и конгрессом. Лишь в качестве “последнего средства” это мнение стало предметом общественного обсуждения после речи Вайнбергера 18 ноября 1984 года в Национальном прессклубе. Эта точка зрения, казалось бы, исключает упреждающие или ответные антитеррористические операции, и, действительно, Уайнбергер был против отправки морских пехотинцев в Ливан и погоня на самолетах F-14 за египетским самолетом, захваченным террористом Акилле Лауро. В своем центральном заявлении по терроризму государственный секретарь Шульц был гораздо менее двусмысленным при уравнении войны с терроризмом и необходимости военного возмездия: “Теперь мы признаем, что терроризм в настоящее время используется нашими противниками как современный инструмент ведения войны. Ни для кого это не является тайной. Мы можем ожидать большего проявления терроризма, направленного против наших стратегических интересов в мире в предстоящие годы. Для борьбы с терроризмом, мы должны быть готовы использовать военную силу”  См. Jane Mayer and Doyle McManus, Landslide: The Unmaking of the President, 1984–1988 (Boston: Houghton Mifflin, 1988), pp. 52–4, 140–2; and Shultz, ”Terrorism and the Modern World,” p. 5.

17 Brian Jenkins, International Terrorism: The Other World War (Santa Monica, CA: Rand, 1985), стр. 12.

18 Хотя очевидно, что я имею в виду международные войны и международный терроризм, я избегал этих терминов, потому что это некорректно: война и терроризм хотя и осуществлялись на уровне индивидов, племен, классов, но имели многоуровневые измерения. Наверное, на глобальном уровне обсуждаются наиболее яркие модификации этого явления, но чтобы быть объективным, я не хочу произвольно разграничивать области.

19 Для убедительного рассмотрения корней насилия в “мимитическом желании”, и истоков исторической попытки контролировать насилие и изменить традиции жертвоприношения, см. Rene Girard, Violence and the Sacred (Baltimore, MD: Johns Hopkins University Press,1977).

20 К примеру, см. Georges Sorel’s -  Изучение того, как миф о насильственных коллективных действиях в виде всеобщей забастовки может выступать в качестве революционной силы, см. T. E. Hulme and J. Roth (New York: Collier, 1961).

21 См. N. Cohn, The Pursuit of the Millennium (London: Paladin, 1970); David Rapoport, “Fear and Trembling: Terrorism in Three Religious Traditions,” American Political Science Review, 38, 3 (September, 1984), стр. 658–77.

22 New York Times, 17 Июня 1906. Установление современных тенденций было также отмечено в газете Нью-Йорк Таймс (9 December 1988), стр. 14.
Anti-terror unit to talk strategy
… Собрание, обычно известное как группа “Треви” после подписания европейского Соглашение по предотвращению терроризма будет, прежде всего, иметь дело с проблемами, которые возникли относительно выдачи террористов.

23 Хотя Ричард Рубинштейн предполагает в названии “анархокоммунизма” что потребуется исторически изучить сложные психологические, политические и исторические факторы терроризма.

24 Sergey Nechaev, “Catechism of the Revolutionist,” in The Terrorism Reader, под редакцией W. Laqueur and Y. Alexander (New York: Penguin, 1987), стр. 68–72.

25 См. Laqueur, Terrorism Reader, стр. 47–9 и стр. 395–7, для библиографического  примечания.

26 Saint-Just, Fragments sur les institutions republicaines, под редакцией A. Soboul (Turin: Einaudi, 1952), стр. 49, указанный F. E. and F. P. Manuel, Utopian Thought in the Western World (Oxford: Blackwell, 1974), стр. 567.

27 W. Laqueur, Terrorism (London: Weidenfeld and Nicolson, 1978), стр. 17.

28 Karl Marx, Political Writings Volume III, “The Civil War in France” (New York:
Vintage, 1974), стр. 228–31.

29 Там же., стр. 230.

30 Leon Trotsky, “Terrorism and Communism,” The Basic Writings of Trotsky, под редакцией Irving Howe (New York: Vintage Books, 1965), стр. 142–53.

31 Там же., стр. 146.

32 Там же., стр. 151.

33 Ленин В.И., “С чего начать? В избранных сочинениях (Moscow: Progress Publishers,1968), стp. 38–9.

34 Там же., стр. 459.

35.См. также сочинение Ленина В.И. 1920, «Левый коммунизм – детская болезнь?» в котором он критикует "Социал-революционную партию", с тех пор как она стала именоваться “революционной” или “левой”, из-за ее идентичности и ассоциации с терроризмом, которую настойчиво отвергали марксисты”. Избранные сочинения, стр. 521.

36. См. Leon Trotsky, Their Morals and Ours (New York: Pathfinder Press, 1969), где он выражает острую необходимость защиты Декрета от 1919 года в ходе гражданской войны, призывающего брать в заложники родственников командиров, подкупленных царской армией, - несмотря на то, что Сталин при помощи “института семейных заложников заставлял возвращаться советских дипломатов из-за границы”. (стр. 37-9)

37. См., например, Eric Wolf, Peasant Wars of the Twentieth Century (New York: Harper and Row, 1969).

38. Franz Fanon, The Wretched of the Earth (Harmondsworth, UK: Penguin, 1967).

39. Исходя из прошлого ключевых действующих лиц, таких как Shackley, Clines и Secord, подозревавшихся в деле Iran-Contra, версия Eliot Abram’s по этому поводу звучит более правдоподобно чем официальный факт.

40. Arizona Republic, 7 апреля 1989 года, p. 1. Совершенно не смешно, а скорее угрожающе звучит тот факт, что целеустремленность американских демократов и республиканцев в борьбе с угрозами наркотерроризма влияет на гражданские свободы. Сенаторы Джозеф Байден (демократ, штат Делавэр) и Уильям Кохэн (республиканец, штат Мэн) являются соавторами законопроекта о создании “Counter-Narcotics Technology Assessment Center” (CONTAC). Его задача направлена на координацию высокотехнологических  исследований в борьбе против методов незаконного оборота наркотиков, в том числе, надзор современными компьютерами, искусственным интеллектом и системами, обнаруживающими химические и биологические элементы. См.  William Uncapher, “Trouble in Cyberspace: Civil Liberties at Peril in the Information Age,” the Humanist (September/October 1991), стр. 10–11.

41. См. The International Narcotics Control Strategy Report (Department of State Publication, March 1989). Интересно отметить, что соединенные штаты не включены в “Country and Regional Summaries” (стр. 19-24), также их нет в списке “Worldwide Production Totals”(стр. 15), несмотря на тот факт, что в течение 1980-х гг. в США ежегодный рост продаж марихуаны вырос по сравнению с Колумбией и Мексикой, которые являются основными  поставщиками. Раздел 481(h) (2) (A) нормативного акта по борьбе с наркотиками от 1986 и 1988 гг. требует, чтобы президент был удостоверен в том, что основные страны, производящие наркотики, и основные транзитеры в полной мере сотрудничали с США для обеспечения максимального, насколько это возможно, искоренения незаконного культивирования наркотиков. Перед США встает вопрос о том, что им нужно прекратить производство марихуаны в своей стране, или, по крайней мере, поставку марихуаны из государств-производителей.

42. См. International Narcotics Control Strategy Report; and Michael Massing, “Dealing with the Drug Horror,” New York Review of Books, 30 March 1989, стр. 22–6. Однако, Нью-Йорк Таймс сообщает, что в период с 1978 по 1988 гг. смертельные случаи из-за употребления наркотиков среди офицеров полиции возросли. (“A Record 14 Officers Killed in ‘88 in Drug Incidents,” 3 September 1989, стр. 22). See also Michael Massing, “Noriega in Miami,”
The Nation (2 December 1991), стр. 697–704.

43. Школы включали в себя классическое изучение Alfred McCoy’s, The Politics of Heroin in Southeast Asia (New York: Harper and Row, 1972); Peter Maas,
Manhunt: The Incredible Pursuit of a CIA Agent Turned Terrorist (New York: Random House, 1986); Edward S. Herman, The Real Terror Network; Terrorism in Fact and Propaganda (Boston: Southend Press, 1982); and Jonathon Kwitney’s Crimes of Patriots (New York: Norton, 1987).

44. См. Report of the Congressional Committees Investigating the Iran–Contra Affair (Random House, 1988), стр. 130–1 и стр. 318–21.

45. Военное противостояние наркотерроризму может быть удобным предлогом для начала мятежа и применения карательных мер по отношению к мятежникам: Juan E. Mendez, административный директор Americas watch, недавно сообщил на тайном соглашении между колумбийскими военными и наркотическими картелями о нападении на членов организации левой партии партизанских движений (New York Times, 31 August 1989). В Перу появился Sendero Luminoso (Блестящий Путь) из Маоистской группировки, который осуществляет “рэкет” по отношению к производителям кокаина и наркоторговцам. См. также Eduardo Gamarra, “Militarizing Narcotics War may Threaten Latin Democracies,” Orlando Sentinel (26 May 1991), p. G-1; Laura Brooks, “US Military Extends Drug War into Central America,” Christian Science Monitor (25 June 1991), стр. 1; and Charles Gepp, “US, Peru Sign New Anti-Drug Pact,” (16 May 1991), стр. 28.

46. Спустя 6 месяцев президент Буш подтвердил в своей речи, что кокаиновые картели “претендуют  на роль геополитической силы” и также “бeдут иметь дело с нашими военными”. Официальное выступление Джорджа Буша в Клубе содружества Сан-Франциско, 7 февраля  1990 года (White House Office text).
Самый взвешенный аргумент для решения проблемы наркотиков невоенным путем предлагает Ethan Nadelmann “US Drug Policy a Bad Export,” Foreign Policy (Spring 1988), стр. 83–108.

47. См. Michael Massing, “Dealing with the Drug Horror.”

48. Бюро государственного департамента по международным проблемам наркотиков тратит $100 миллионов в год, из которых только $3.6 миллиона идет на замену урожая и развитие помощи, в то время как $45 миллионов идет на уничтожению урожаев, а $35 миллионов на охрану порядка и силовые методы воздействия. См. Massing, “Dealing with the Drug Horror.”

49. Одна глупость может породить другую: 18 мая 1989 года, The Washington Times сообщил, что “вчера демократы из палаты представителей заявили, что они попробуют на следующей неделе выделить деньги на исследование стратегической инициативы президента Буша, о том, чтобы полностью профинансировать борьбу с нелегальными наркотиками”. Смотрите также “In Drug War DoD Forces Had to Learn to Walk, but Now are Running,” Jack Dorsey, Sea Power (January 1991), стр. 76.

50. Patterns of Global Terrorism: 1988), p. v.

51 Shultz, “Terrorism and the Modern World,” Current Policy No. 629, стр. 2.
Президент Рейган преувеличил показатели процветания, чтобы сказать в своем обращении к Американской ассоциации адвокатов в июле 1985 года: “Итак, в мире есть такие страны как Иран, Ливия, Северная Корея, Куба, Никарагуа, находящиеся на разных континентах за десятки тысяч миль друг от друга, однако, преследующих одни и те же цели. Я уверяю Вас, что рост терроризма в последние годы следует из увеличивающейся причастности этих государств к терроризму в каждом регионе мира… мы особенно не собираемся терпеть эти нападения государств-преступников, которыми с момента падения Третьего Рейха управляет странное сборище неудачников, веселящих клоунов и  преступников.(Quoted from “The New Network of Terrorist States,” Bureau of Public Affairs, Current Policy No. 721, стр. 2–3).

52 См., в частности, раздел Никарагуа руководства ЦРУ, Psychological Operations in Guerilla Warfare (переизданные Random House в 1985 году), см. также “Implicit and ExplicitTerror,” который инструктирует Контрас “похищать всех чиновников или агентов правительства Сандинистов и заменять их” (стр. 52–5).

53  Shultz, “Terrorism and the Modern World,” стр. 3.
54 Хотя словосочетания “антитерроризм” и “контртерроризм” часто используются как синонимы в официальных и академических террористических дискурсах, я предпочитаю использовать только термин “антитерроризм” для описания насильственных действий против терроризма. Противодействие терроризму (привилегированный термин Государственного Департамента США), подразумевает: придавать большое значение конкурирующей структуре, которая может намереваться занять место терроризма в мировой системе, хотя проводимая политика должна удерживать ее от этого и, если возможно, отрицать терроризм, а не заменять это чем-то еще. Официальная американская политика по противодействию терроризму основывается на отсутствии каких-либо уступок, возмездии и юридическом преследовании, а также повсеместной помощи правоохранительным органам - См. Введение к Patterns of Global Terrorism, стр. iii–iv. Для теоретического обсуждения различи анти/контр ,см. A. Gramsci, Selections from Prison Notebooks, переведенную и отредактированную Q. Hoare и G. N. Smith (London: Lawrence and Wishart, 1971), стр. 206–76; и M. Foucault, “On Popular Justice:ADiscussion with Maoists,” в Power/Knowledge, написанной C. Gordon (New York: 1980), стр. 33–5.

55 Хотя роль антитеррористических и противоповстанческих сил, а также их скрытые действия часто пересекаются, я остановлюсь только на борьбе с терроризмом и другими темами, хорошо освещенными в других главах.  Для разумной, здравомыслящей оценки действий различных вовлеченных воинских частей см. James Adams, Secret Armies (New York: Bantam Books, units involved, 1989); а для более аналитического рассмотрения доктрины конфликта низкой интенсивности, см. Michael Klare and Peter Kornbluh (Ред.), Low-Intensity Warfare (New York: Pantheon, 1988).
56 И при этом Вы не очень часто слышите об антитеррористических операциях, таких как египетская попытка спасти угнанный авиалайнер в Мальте, которая привела к смерти 57 из 98 пассажиров и всего экипажа. Антитерроризм, как его злой двойник, полагается в большой степени на миф непобедимости; следовательно, многое делается и говорится, исходя  из его превознесенных возможностей, и очень небольшого количества его недостатков, о которых мы узнаем в случае либо явных провалов, либо случайной утечки в прессу.

57 См. “The Captors’ Reasons,” New York Times, 27 August 1989.

58 См . Bob Woodward, Veil: The Secret Wars of the CIA 1981–1987 (New York: Simon and Shuster, 1987), стр. 396–8, 416

59 Таким образом, встает вопрос о том, что западные лидеры слишком поторопились, чтобы отклонить оппортунистические претензии южных лидеров, которые отличались легитимизацией антиколониальной борьбы и некоторыми современными формами терроризма. Критические обсуждения, которые происходили раз в два года в ходе дебатов по международному терроризму на Генеральной Ассамблее  ООН в течение 1970-х и 1980-х годов могли пролить некоторый свет на этот вопрос.
60 Paul Virilio, Pure War (New York: Semiotext(e), 1983), стp. 27. См. также книгу Virilio Defense populaire et luttes ecologiques, где он описывает процесс ядерного сдерживания как явление, являющийся, в то же самое время, катастрофическим процессом  “une colonisation totale” ( стр. 35–6).

61. “Нельзя применить силу против того, кто уже применяет насилие, тем самым можно только укрепить позиции применяющих насилие, это является крайностью в других странах, где такие явления приводят к максимальной мощи государства”. Virilio,Pure War, стр. 51.

62. Мы замечаем социологический, исторический и политический эквивалент в этом дьявольском соглашении, в этом злом демоническом соглашении, в современном поведении масс, которые очень хорошо понимают предложенные им модели, которые также очень хорошо обдумывают намеченные цели, в связи с чем впитывают это все и уничтожают их. В этом соглашении заметна роль силы обольщения в буквальном смысле этого слова, силы отступления, искажения, захвата и парадоксального обаяния. В этом есть своего рода намеченная судьбоносная стратегия. См. Jean Baudrillard, The Evil Demon of Images (Sydney: Power Institute, 1987).

63. Sterling, The Terror Network, стр. 80.

64. Фактически, руки Моро невидимы, в результате чего в то время были подняты вопросы о подлинности фотографии. Художница Сара Чарльсворт запечатлела террористическую киберсеть в своем выступлении через 45 фотографических факсимиле газет, в которых приводится образ заложника Моро. Большая часть серии Современная история (1977–1979) была представлена летом 1989 года в качестве коллекции в Нью-Йоркском международном центре фотографий. Выставка выходит за рамки очевидного, доходя до такой степени, что утверждает, что Красные Бригады очень эффективно использовали средства массовой информации. Вся статья была переделана, но только сохранился заголовок, в котором была выражена власть в контексте террористического дискурса. Например, Римская газета, которая первоначально получила фотографию, II Messaggero, заполнила сразу же две трети первой полосы газеты этим без каких-либо других новостей или же фотографий, которые могли бы отвлечь от этой статьи читателя, в то время как I'Unita, газета Итальянской компартии, начала скрываться от сил правопорядка. The London Times разместила маленькую фотографию Моро, которая затмила фотографию королевы, держащую на руках новорожденного внука. Несмотря на разницу в размерах этих фотографий читатель не мог не обратить внимания на ситуацию, связанную с Моро. Наряду с London Times великое множество газет, таких как the Irish Times, the New York Times и the Baltimore Sun осветили эту проблему, тем не менее, не взирая на развернутый фоторепортаж и интересные материалы, данные статьи не нашли отклик у читателя. Газеты показывают свою способность в передаче информации посредством качественного заголовка с хорошо скорректированным изображением и конечно же размещением его в правильном месте. Читатель втягивается в процесс,  происходящий в СМИ, чтобы увидеть как происходит освещение всех аспектов терроризма как неотъемлемой части глобального политического конфликта.

65. Можно с уверенность сказать, что в медиасфере существует много работ по вопросам терроризма в его глобальных масштабах. Например, См. Alex Schmid and Janny de Graaf, Violence as Communication: Insurgent Terrorism and the Western News Media (Beverly Hills, CA: Sage, 1982); and Terrorist Spectaculars: Should TV Coverage be Curbed? (New York: Priority, 1986). Но я полагаю, что Жан Бодрийяр является первым, кто смог глубже понять суть отношений мировой общественности, СМИ и терроризма, в которых он видит сферу моделирования и которые не только не связаны с материальными благами, но и к тому же сейчас являются частью политической гиперреальности. См.  A l’ombredes majorites silencieuses (Paris: Cahiers d’Utopie, 1978), Simulacre et Simulation (Paris: Galilee, 1981), and Les Strategies fatales (Paris: Bernard Grasset, 1983); отредактированные переводы вthe Foreign Agent series (New York: Semiotext (e), 1983), In the Shadow of the Silent Majorities and Simulations; or Jean Baudrillard: Selected Writings, edited by Mark Poster (Stanford, CA: Stanford University Press, 1988).

66. См. “Columbians Seize Drug Ring Suspect and 134 Aircraft” (стр. 1); “Egypt Arrest 41; Sees Shiite Plot” (стр. 6); and “France Says It Plans No Military Role in Lebanon” (стр. 7) in New York Times, 22 August 1989.

67. Это показывает, что антитерроризм начинает занимать основное место  (после разоружения) в сотрудничестве с Советским Союзом. В ходе изучения роста террористических инцидентов (например с 1973 года Аэрофлот столкнулся по меньшей мере с 11 попытками угона, в результате чего сравнился по этому показателю с TWA, Французскими авиалиниями и Кувейтскими, самолеты которых были угнаны дважды).  Советский Союз решил создать специальное подразделение для спасения заложников и призвал придавать большее значение использованию совместной разведки с Интерполом и ЦРУ в борьбе с терроризмом. Также на высоком уровне проходили обсуждения того, как совместно бороться с терроризмом: в январе 1989 года группа из 10 американских и 10 советских экспертов встретились в Москве; в сентябре 1989 года генерал-лейтенант Федор Щербак, бывший советник главы КГБ, генерал Валентин Звездняков, бывший глава отдела по борьбе с терроризмом КГБ, встретились в корпорации Rand для разговора за закрытыми дверями с Уильямом Колби, бывшим главой ЦРУ, и Реем Клайном, бывшим советником главы ЦРУ; и в 1990 году госсекретарь Джеймс Бэйкер и министр иностранных дел Советского Союза Эдуард Шеварднадзе встретились, чтобы вновь обсудить тему терроризма на официальном уровне. См. Glenn Schoen and J. Derleth, “KGBFieldsNewHostage Rescue Unit,” Armed Forces Journal International (October 1989), стр. 22; and Robin Wright, “US and Soviets Seek Joint War on Terrorism,” Los Angeles Times, стр. 1.

68. Речь была подготовлена для Национального стратегического форума в Чикаго, который проходил в мае 1988 года, она была направлена на то, чтобы донести до людей что является самой нерешенной проблемой в международных отношениях. Последняя часть его выступления была такова: “Я часто задавался вопросом, а что если все мы? живущие в этом мире обнаружим, подвержены угрозе из другого измерения - с другой планеты. Разве мы не будем осознавать тот факт, что между нами нет никаких различий в целом, что все мы люди и граждане этого мира, и неужели мы не будем защищаться вместе против этой угрозы”.

 

 
Свежие публикации

Top!