Воскресенье, 19 Ноябрь 2017
ПЕРВЫЙ В РОССИИ САЙТ, ПОСВЯЩЕННЫЙ МИРОВОЙ ПОЛИТИКЕ
 
Главная arrow Работы студентов и аспирантов arrow Упущенные возможности и угрозы без ответа: внутренние ограничения баланса сил

МИРОВАЯ ПОЛИТИКА: ИСТОРИЯ, ТЕОРИЯ, ПЕРСПЕКТИВЫ


Дискуссионная трибуна
Мировая политика в лицах
Лидерство в мировой политике
Геополитические доктрины
 
Материалы
Библиотека
Сравнительная политология
Теория Мирового Политического Процесса
Работы студентов и аспирантов
 
Поиск по сайту
Авторизация





Забыли пароль?
Статистика
посетителей: 1293861
Упущенные возможности и угрозы без ответа: внутренние ограничения баланса сил Версия для печати Отправить на e-mail
Воскресенье, 16 Август 2009
Ренделл Л. Швеллер
Доцент факультета политологии
Государственного университета Огайо
 2140 Derby Hall
154 North Oval Mall
Columbus, Ohio 43210-1373
phone: 614-447-0788
fax: 614-292-1146
Этот адрес e-mail защищен от спам-ботов. Чтобы увидеть его, у Вас должен быть включен Java-Script
Перевод - Косоруков А.А.

Теория баланса сил и другие основные реалистские теории делают прогноз о том, что: (1) региональные гегемоны будут стремиться предотвратить возвышение равных себе конкурентов, (2) все остальные государства, не являющиеся гегемонами, будут стремиться расширяться, когда у них будет такая возможность, извлекая выгоду от возможностей увеличения своей относительной силы, и (3) государства отвечают на угрожающую концентрацию силы и особенно на появление быстро растущего государства, балансируя против него, таким образом, они отвечают на угрозы, формируя альянсы и создавая вооружения в качестве противовесов по ограничению превосходящей их силы. До сих пор большинство государств вне Европы не вели себя так, как мы должны были бы ожидать на основе реалистских теорий. Начиная с 1945 года произошло несколько серьезных попыток достижения региональной гегемонии и несколько фактических достижений баланса сил. Несмотря на то, что государства третьего мира сильно пострадали от многочисленных смертей и разрушений войны, они не смогли извлечь выгоду из тех причин, которые вызвали политику баланса сил. Объяснение этих отмеченных отклонений от реалистской теории состоит в том, что большинство государств не являются унитарными, едиными акторами, как предполагает теория. Вместо этого, большинство государств страдают от внутренней фрагментации различного типа, что объясняет почему они не балансируют против угрожающих концентраций силы и почему наиболее мощные региональные государства не стремятся к локальной гегемонии.

Идея «политического» баланса сил возникла в эпоху Ренессанса во многом как метафорический концепт, заимствованный из других областей, таких как этика, искусство, философия, право, медицина, экономика и из наук, в которых балансирование и его взаимоотношение с устойчивостью и противовесом уже приобрело широкое общественное признание. Где бы она не применялась, идея баланса имела и все еще обладает большой привлекательностью; она обращается к законам природы, которые лежат в основе большинства вещей, которые мы считаем благими, будь то мир, справедливость, честность, умеренность, симметрия, гармония или красота (Vagts 1948).

Фактическое использование баланса сил в качестве объединяющего принципа для защиты международного порядка появилось в семнадцатом веке, когда противоборство по поводу власти между Папой и императором (и сопутствующих «теории двух мечей» и «теории солнца и луны») утратило свою функцию краеугольного камня европейского политического порядка1 . Первоначально сформулированный теологами и политическими философами, баланс сил был представлен как попытка знати установить твердый политический порядок, сложенный на основе сдержек и противовесов внутри и между государствами – порядок настолько крепкий, что сила как таковая должна была бы стать бесполезной, и, таким образом, государства и люди подчинились бы мирной жизни при верховенстве закона. Однако, как показала история, действительной целью баланса сил в международных отношениях было не состояние мира, а скорее сдерживание великих держав. В самом деле, система баланса сил не может возникнуть и сохраняться пока война рассматривается в качестве легитимного средства искусного управления государством. Таким образом, скорее не вечный мир между государствами, а постоянные войны были и есть результат политики баланса сил, на что его ярые критики постоянно указывали на протяжении многих лет.

Реалисты отвечали на это тем, что война является постоянным феноменом мировой политики не из-за какого-то внутреннего дефекта логики баланса сил, но скорее из-за того, что государства действуют в анархичной системе, в которой каждый помогает себе сам. Без суверенного арбитра, к которому они могут обратиться за помощью, если другие нападают на них, отказываются от обязательств или изменяют соглашению, великие державы неизбежно существуют в состоянии страха по отношению друг к другу и мало доверяют друг другу. Требования анархии и подозрения по отношению к намерениям друг друга неуклонно ведут великие державы к увеличению своей власти, так как мощные государства постоянно обладают некоторыми наступательными военными возможностями, которые они могут использовать друг против друга, поскольку они никогда не могут быть уверены, что другие не намереваются использовать эти возможности против них, и что у них достаточно силы, которая не поддается точному измерению и составлена из динамичных, нестатичных элементов. Следовательно, анархия и неопределенность по поводу намерений других государств создают мощные стимулы для государств воспользоваться преимуществами приобретения власти за счет соперников; и именно поэтому государства в системе баланса сил так часто ведут войны без какой-либо причины, только если из-за необходимости обороны или улучшения своей относительной власти до тех пор, пока они не достигнут гегемонии (Mearsheimer 2001).

Николас Спайкмен (1942, 21) наметил контуры этих положений много лет назад: «Не так уж много найдется случаев в истории, демонстрирующих как великие и мощные государства создают альянсы и организации для ограничения своей собственной силы. Государства всегда вовлечены в дело обуздания силы некоторого другого государства. Истинность этого положения состоит в том, что государства заинтересованы только в балансе в свою пользу. Не равновесие, а выдержанный нижний предел допустимого является их целью. Нет никакой реальной безопасности в том, чтобы быть таким же сильным как и потенциальный враг; безопасность состоит в том, чтобы быть немного сильнее. Нет никакой возможности действовать, если чья-либо сила полностью уравновешена; шанс позитивной внешней политики существует только тогда, когда есть минимум той силы, которая может быть свободно использована».

Признавая, что государства не стремятся к сбалансированной силе, реалисты тем не менее постулируют время от времени то, что формирование балансов сил является  непреднамеренным результатом взаимодействия государств, стремящихся к ее увеличению. Со «структурно-систематической» точки зрения баланс сил кажется спонтанно порожденной и саморегулирующейся формой политического порядка. Несмотря на то, что он часто не концептуализирован в статичных терминах, баланс сил по своей сути является динамичной теорией. Действительно, закон неравномерного роста среди государств означает, что «присущая мировой политике тенденция производить равномерное распределение силы» должна возникнуть через подвижный процесс, который обычно требует «бесконечного пересмотра и перегруппировки силы, то есть весов, вечно колеблющихся без отдыха» (Вайт 1966, 166).

Высшим должностным лицам, тем не менее, баланс сил едва ли кажется саморегулирующейся системой. Вместо этого, это продукт хорошо продуманных и хладнокровно просчитанных политических решений, которые нацелены на ограничение мощи усиливающегося государства. В то время как осторожный государственный деятель обычно предпочитает дипломатию войне, они никогда не должны питать неприязнь к войне настолько, чтобы согласиться на мир любой ценой. Далее Спайкмен (1942,25) последовательно отстаивает следующее положение: «Политическое равновесие не является ни подарком богов, ни предзаданным стабильным условием. Оно проистекает из активного вмешательства человека, из деятельности политических сил. Государства не могут позволить себе пассивно ждать счастливых времен, когда чудесным образом достигнутый баланс сил принесет мир и безопасность. Если они решают выжить, они должны быть полны решимости пойти на войну для защиты баланса сил против усиливающегося государства-гегемона своей эпохи».

Подытоживая, следует отметить, что основными прогнозируемыми тенденциями теории баланса сил являются следующие: (1) региональные гегемоны будут стремиться предотвратить рост равных себе соперников2 , (2) все остальные негегемонистские государства будут стремиться расшириться везде и всегда, где и когда они смогут, извлекая выгоду из возможностей для увеличения своей относительной силы, и (3) государства отвечают на опасную концентрацию власти и, особенно, на возникновение быстро растущего государства балансированием против него, то есть они отвечают на угрозы через формирование альянсов и через создание армий в качестве противовесов усиливающемуся государству.

Загадка
Загадка состоит в том, что большие и малые державы одинаково нечасто или как правило редко перенимают поведение, прогнозируемое теорией баланса сил. Исключая советско-американское биполярное противостояние, обзор государственного поведения на протяжении последних пятидесяти лет – когда деколонизация создала действительно глобальную систему государств – приводит к нескольким случаям балансирующего поведения без каких-либо серьёзных попыток региональной гегемонии, особенно в регионах вне Европы3 . Это важно ещё и потому, что примерно из 22 миллионов гражданских и военных жертв, вызванных внутригосударственными или межгосударственными гражданскими войнами 1945-1989 гг., 99,2 % были из стран третьего мира. Более того, только примерно 8 из 22 миллионов были жертвами боевых действий между организованными армиями двух или более государств (Холсти 1992, 37, 41). Хотя в разрушительных и смертоносных войнах после 1945 г. не было недостатка, они не велись из-за баланса сил.

Рассмотрим, например, поведение африканской военной супердержавы Южной Африки. Действительно, она вовлекалась в военные кампании в Анголе, Лесото, Мозамбике и Зимбабве в течение 1970-х и 1980-х гг. Но целью этих военных вторжений не являлось приобретение территории и достижение региональной гегемонии. Напротив, они были карательными акциями против соседних государств, способствующими поиску убежища Африканским Национальным Конгрессом (АНК) и партизанами Народной организации Южной Африки (НОЮА), угрожающими самой Республике. Вполне очевидно, что Южная Африка была не только под угрозой этих партизанских групп, но и обладала более чем достаточной военной силой для оккупации своих более слабых соперников, скрывающих этих партизан. Если бы она выбрала такой путь, то достигла бы региональной гегемонии и, ведя себя таким образом, решила бы свои весьма жесткие внутренние и внешние проблемы безопасности. И, в самом деле, некоторые жители Южной Африки были в состоянии растерянности из-за нежелания власти следовать такой гегемонистской стратегии. В частности, Южно-Африканские Силы Обороны (ЮСО) написали официальный доклад на примере Анголы, озаглавленный, «Мы могли бы пройти весь путь» - документ, отражающий раздражение ЮСО приказами правительства Ворстера (мое прим. премьер-министра и президента Южно-Африканской Республики) по выводу войск из Анголы несмотря на призывы военных позволить им штурмовать и оккупировать Луанду, столицу Анголы (Джастер 1985, 129). Непоследовательность ЮАР по поводу вторжения и оккупации своих более слабых соседей, однако, нетипична среди африканских государств. Действительно, самым первым успешным вторжением одного африканского государства в другое было свержение Танзанией "ртутного" диктатора Уганды, Иди Амина в 1979 году; и вдобавок этот шаг не спровоцировал волну межгосударственных войн в Африке, как ожидали многие наблюдатели в то время. Дело в том, что в Африке как и на любом неевропейском пространстве, любое государственное поведение лишь в небольшой степени обусловлено обеспокоенностями по поводу баланса сил или, в данном случае, по поводу силовой политики.

Почему мы рассмотрели данный случай? Дело в том, что работы баланса сил, ему должна предшествовать история региональных держав с гегемонистскими амбициями, действовавшими или действующими, исходя из этих целей. В самом деле, катализаторами динамики баланса сил являются сильные государства, которые (1) стремятся использовать свою относительно превосходящую мощь, чтобы понизить безопасность других, (2) перевести свои превосходящие и растущие экономические возможности в военную мощь, и (3) извлечь выгоду из своего внешнего окружения с целью расширения своей территории и/или политического влияния (Швеллер 1996). Кроме того, К.Дж. Холсти (1992, 45) задается вопросом, «Где в третьем мире мы можем найти аналоги этим европейским мечтам и представлениям? В каких областях жизнедеятельности закон бурного экономического роста приводил к гегемонистскому поведению?»

Страх и ощущение реальной или мнимой угрозы по поводу действительной или потенциальной государственной экспансии – являются тем, что движет поведением в стиле балансирования и создает дилемму безопасности. Так как вне европейской государственной системы найдется довольно немного примеров поведения в стиле стремления к гегемонии, динамика баланса сил редко схватывает суть того, что происходит в большинстве регионов мира. Вместо этого, Брайан Джоб (1992, 18) предлагает считать, что «парадокс (в третьем мире) состоит в том, что разногласия по поводу внутренней безопасности, в достаточной мере подрывающие государственные возможности и ослабляющие его возможности бороться с внешними вызовами, не делают государство более уязвимым перед лицом первостепенной угрозы анархичной международной системы, то есть угрозы территориального вторжения и вымирания».

Интуиция Джоба, то что в целом разделяется исследователями стран третьего мира   (см. Aйоб 1995; Aзар and Мун 1988a; Дэвид 1991; Леви и Барнетт 1991, 1992), выражается в беспокойстве о балансе сил и других реалистских теориях гегемонистской войны и силового преобладания. Это происходит от того, что слабые, внутренне неустойчивые государства, управляемые шаткими режимами, создают потенциальные мишени для экспансионистских государств. Отсутствие внимания к этому типу экспансионистского поведения со стороны сильных региональных государств нарушает одно из основных реалистских предположений, а именно то, что мировая политика, как сама природа, не выносит силового вакуума. Действуя в идеальном окружении хищников, региональные державы третьего мира (которые некоторые аналитики (см. Нойман 1992) называют «региональными великими державами») должны осуществить «легкую проверку» реалистского предположения, по которому государства будут действовать быстро и решительно, чтобы заполнить локальный вакуум силы с целью защиты и усиления своих собственных относительных силовых позиций. Ещё более удивительно, что региональные державы, такие как Бразилия, Индонезия, Нигерия не делали соответствующих попыток поглотить своих более слабых соседей.

Аналогичной проблемой реализма является отсутствие балансирующего поведения в большинстве регионов мира. Я уже предложил свой ответ: в большинстве регионов нет хищных стремящихся к гегемонии держав, подталкивающих своим поведением создание альянсов и военное строительство со стороны локальных государств. Я считаю, что объяснение "мягкой гегемонией" во многом правильно. Однако, большинство реалистов, особенно таких структурных неореалистов как Кеннет Уолтц, Джон Мершаймер и Кристофер Лэйн, возразили бы мне. В отличие от данного предположения, они бы утверждали, что если государства уже не могут быть уверены в настоящих или будущих намерениях других, угроза исходит от одинокой доминирующей державы4 . Рассматривая закон неравномерного, резкого развития, можно сказать, что есть и всегда будут существовать значительные дисбалансы силы между государствами в каждом регионе мира. Как выразительно показал Роберт Такер (1977, 3): "История международной системы есть история самого настоящего неравенства…. В физическом выражении, население, природные ресурсы, географическое положение, государства как были, так и остаются неравными; настолько неравными, что если сравнивать с неравенством от рождения между индивидами, то последние покажутся незначительными". Почему так мало государств вне Европы формируют альянсы, чтобы балансировать против потенциальных гегемонов, не взирая на их благие намерения?

Если большинство государств вне евроцентричного региона, породившего эту теорию и, во многом, там же ее и испытавшего, могут противостоять логике баланса сил, то теория далека от статуса природной закономерности; как минимум, она не продумана. Следовательно, встает вопрос: какие обязательные условия необходимы для правильной работы баланса сил? Какие факторы опровергают логику и прогнозы теории? Как будет показано в оставшейся части статьи, основная проблема состоит в предположении реализма по поводу однородности актора. Чем больше процесс принятия решения и действительные отношения между государством и обществом соответствуют предположению об однородности актора, тем более точны прогнозы реализма. Наоборот, чем больше государства неоднородны на уровне общества и на уровне элиты, тем менее вероятно, что они должны вести себя как предсказывают теория баланса сил и гегемонистская теория реализма. Конечно, раздробленные государства не могут избежать  внешних и внутренних войн; они могут быть более склонны к войне, чем более однородны государства вне зависимости от их демократического или авторитарного характера (Менсфилд и Шнайдер 1995, 2002). Причины этих войн, однако, не укоренены в политике баланса сил5 .

Важно отметить следующее. Во-первых, мои аргументы не ограничены государствами третьего мира. Они применимы для всех государств, включая великие державы, которые страдают от внутренних расколов и фрагментирующих политических процессов. Во-вторых, как предполагается в названии работы, "Упущенные возможности и угрозы без ответа", это эссе говорит о том, чего все же не произошло: принципиальные события, которые не произошли, хотя согласно нашей теории должны были бы произойти. Наконец, одной из принципиальных теоретических основ этого исследования является гипотеза Льюис Козер о том, что эффект от внешнего конфликта на внутригрупповое единство и ее ответ являются функцией от (1) докризисной степени группового сплочения и (2) от единообразия восприятия угрозы между группами внутри общества. По словам Козер:

Отношение между внешним конфликтом и внутренней сплоченностью не объясняет почему там, где внутреннее сплочение перед вспышкой конфликта так низко, члены группы прекращают заботиться о защите группы как следует, или действительно рассматривают внешнюю угрозу как касающуюся "их", а не "нас". В таких случаях скорее дезинтеграция группы, чем увеличение ее сплоченности, будет результатом внешнего конфликта. (1956, 93; также см. Леви 1989, 272)

Следуя логике Козер, мы должны ожидать, что государства с высокими уровнями политической интеграции и в элите, и в социетальном уровне, будут вероятно наиболее рационально и эффективно отвечать на внешние угрозы и возможности. Наоборот, политически фрагментированные государства будут слабо реагировать на значимые новые возможности (т.е., они будут вести себя как вынужденные региональные гегемоны) и угрозы (т.е., они будут отвечать неэффективным балансированием, примыкать к победителям или перекладывать ответственность на других), и они даже могут раздрабливаться все больше (т.е., пережить смену режима, гражданскую войну или революцию) под внешним давлением.

Баланс внутреннего и внешнего порядка
Выступая против французской идеи "нации под ружьем", король Пруссии Фридрих Вильгельм II отклонил предложенный контр-ответ в виде мобилизации массы. Внутреннему социальному и политическому порядку Пруссии было "крайне опасно", как он объявил, "созывать такую большую массу людей" (цит. по Хаммонд 1967, 444). Разгром Пруссии Наполеоном под Веной в 1809 году показал, что прусский король, оценивая старый режим, по сути мобилизованный против нее, и угрозу со стороны Франции по отношению к внутренним рискам, нарушил баланс, который преуменьшал внешнюю угрозу в отношении с внутренней угрозой. В этом он не был одинок. Режимы старого порядка сознательно ограничивали свои способности вести войну из-за страха нарушить хрупкий внутренний порядок; и, как драматически показало разуровновешивание силы, вызванное революционной и наполеоновской Францией, "баланс силы в Европе зависел, в свою очередь, от этих сильных внутренних противовесов военной мощи, которую каждая держава могла бросить на весы международного порядка"(Хаммонд 1967, 448).

Кроме того, этот компромисс между внутренней и международной стабильностью, понимаемый интуитивно практиками внешней политики, во многом игнорировался в изучении мировой политики. Одна из точек зрения состоит в том, что угроза войны сплачивает членов общества в поддержку государства и его лидеров, особенно когда граждане воспринимают, что выживание нации поставлено на карту и что коллективное усилие принесет окончательную победу6 . Существует взаимосвязанная точка зрения, которая утверждает, что лидеры дезинтегрированных групп (т.е., раздробленной страны) ищут врагов и содействуют внешним конфликтам с целью увеличения внутренней групповой сплоченности. Таким образом, Хаас и Вайтинг (1956,62) предполагают, что "во времена наивысшей напряженности между внутренними элитами, политика объединения  разъединенной нации против реальной или воображаемой внешней угрозы часто кажется полезной правящей верхушке" (также см. Леви 1989; Кристенсен 1996; Роузкранс 1963, 294; и Штоль 1976, 19-20, Часть 3). Этот взгляд имеет свои корни в социологических исследованиях группового поведения, где утверждается, что первичной функцией внешнего конфликта является усиление социальной сплоченности между членами групп7 . Ключевым здесь является то, что группы, даже крайне раздробленные, будут объединяться и без воли правительства в своем общем усилии отразить внешнюю угрозу своему выживанию. Хотя есть предположение, что выводы Козер по поводу внешних угроз и внутригрупповой сплоченности во многом неправильно истолкованы, тем не менее, в общем, поддерживается ключевое предположение теории баланса сил: что граждане угрожаемых государств будут держаться вместе в своей поддержке правительства и его балансирующей политике, нацеленной на защиту выживания государства. Много ли теоретиков баланса сил когда-либо допускали возможность того, что это предположение может быть проблематичным во многих, если не в большинстве случаев?

Помимо этого, история показала, что возникновение новой или значительно усиливающейся внешней угрозы служила и служит как усилению некоторых государств, так и ослаблению других. Действительно, государства под внешним давлением часто отвечают прямо противоположным образом, чем предсказывает баланс сил, либо (1) не совершая попытки противодействовать угрозе, (2) недореагируя по отношению к этому (т.е., передавая инициативу в балансировке другим или пытаясь умиротворить ненасытных агрессоров), (3) сдаваясь угрозе, или (4) коллапсируя изнутри (т.е., подвергаясь гражданской войне или революции). На практике, а не в теории, угроза войны иногда объединяет членов общества, тогда как в другом случае она толкает их к дальнейшему обособлению.
Та же причина, что угрожает государствам, часто не способна сформировать альянсы и создать такие вооруженные силы, чтобы балансировать против сильных соседей, потенциально мощных государств, которые могут достичь региональной гегемонии, но часто отказываются от возможности так поступить. Эта противоречивая установка об увеличении относительной мощи государства и его влияния может согласовываться при определенных условиях с предположением структурного неореализма о поведении по максимизации безопасности; но это резко противоречит центральному предположению его ответвления, «наступательного» реализма. Согласно Джону Мершаймеру (2001, 35), который как раз написал книгу о наступательном реализме, “Только плохо управляемое государство будет отказываться от возможности быть гегемоном в системе, потому что оно думает, что уже обладает достаточной силой, чтобы выжить.”

Более того, во многих региональных подсистемах (которые я определяю как близлежащий кластер государств, который составляет комплекс безопасности) в Африке, Южной Америке и Азии, мы обнаружим относительно сильные государства – которые обладают преобладающей силой в терминах ВНП, народонаселения и территории, сравнимой с их ближайшими локальными соперниками – которые до того как они достигли региональной гегемонии не следовали принципу расширения «наступательного реализма». Рассмотрим, например, отсутствие достижений региональной гегемонии со стороны Бразилии, Южной Африки, Индонезии и Нигерии. Эти региональные державы со слабо выраженной во вне волей неохотно, если не вовсе против своей воли, хотели усиливать свою мощь и увеличивать свой статус через экспансионистскую политику. Более того, в подобных этим регионах мы не увидим формирования локальных оборонительных альянсов или работающих коллективных систем безопасности для балансирования против превосходства относительной силы потенциального гегемона.

Начала внутренней политики
Такое поведение сбивает с толку, так как нарушает базовые принципы реалистской теории, отводящей главное место предположению о скрытом вспомогательном механизме теории баланса сил, а именно, что все государства имеют схожую мобилизационную возможность, такую, что совокупные национальные ресурсы могут быть приравнены к действительной государственной силе и влиянию. Делая это предположение, теория баланса сил игнорирует политику мобилизации, имея дело с ответами на угрозы, так, как будто бы между странами нет значимых различий во временном и пространственном аспектах по способности их элит мобилизовать внутренние ресурсы в погоне за целями внешней политики. Как и все предположения, это предположение очевидно неверно, и оно должно быть таким: сами предположения не являются фактическими утверждениями, но скорее упрощениями реальности, полезными для конструирования теории. Таким образом, попытки создать просчитанную системную теории мировой политики необходимо не учитывают большинства, если не всех различий в атрибутах юнитов, таких как мобилизационная способность государств.

Эта выгода в силе и четкости теории третьего уровня, однако, становится затратной с точки зрения ее объяснительной и прогностической точности или, проще говоря, ее эмпирической направленности. По словам Клаус Кнорр: “Если анализ просто довольствуется сравнением способности наций производить энергию, сталь, колеса машин и т.д., то он исходит из подразумеваемого предположения о том, что использование этих ресурсов не покажет различий между странами. Это предположение весьма нереалистично” (1956, 198; также см. Лемборн 1991, 43). И с тем же успехом как страны со схожими человеческими ресурсами и экономическими ресурсами могут и не осуществлять одинаковый уровень власти и влияния, так и государства, столкнувшиеся со схожими угрозами и возможностями, могут и не отвечать одинаково или с одинаковым уровнем эффективности, “из-за таких факторов как рассматриваемая внутренняя сплоченность общества, его возможность мобилизовать ресурсы для государственных действий… и его дипломатические возможности” (Кеннеди 1987, 202).

По этим направлениям Эдвард Азар и Чанг-ин Мун (1988b) предлагают полезное различие между "материальной основой безопасности" - физические (т.е., экономические, военные и людские) способности страны - и "нематериальными основами безопасности," которые они раскладывают на три элементарных компонента – легитимность режима, национальная интеграция и возможность проводить политический курс. По существу, нематериальные основы безопасности оценивают внешнее и внутреннее окружение, а затем пытаются управлять и трансформировать материальные основы безопасности для отражения различных угроз. Азар и Мун (1988b, 77-78; также см. Айууб 1995, 11, 21) доказывают, что “нематериальная сторона руководства безопасностью, которая включает политический контекст и способность проводить политический курс, через которые определяются национальные ценности, воспринимаются и оцениваются угрозы и уязвимые стороны, распределяются ресурсы и отбираются, отстаиваются политические курсы,” является жизненной детерминантой в “механизме изменения, связывающем условия безопасности с материальной основой для конечных результатов политики и полностью безопасного действия” государства. Проще говоря, активы материальных основ безопасности государства хороши ровно на столько, насколько хорошо исполнение нематериальных основ безопасности.

Реалисты, в свою очередь, неискренне акцентируют внимание на концепции мягкого влияния, в частности, на политической стабильности и компетенции, национальной воле, сплоченности и характере правления; но они редко включают вопросы мягкого влияния в свои операционализации государственной мощи (см., например,  Уолтц 1979, 131; Моргентау 1948, Часть 9; примечательным исключением являются Органски и Куглер 1980). Вместо этого, стандартная теория баланса сил делает прогнозы, основанные исключительно на силовых элементах национальной мощи, которые, для усложнения вопроса, часто оцениваются строго в терминах военных возможностей, исключая экономические и политические потенциалы (см. дискуссию у Мюллер 1995, Часть 2).
Подчеркивая эти упрощения в оценке и изменении национальной мощи, я не предполагаю, что теория баланса сил во всех отношениях неправильна, обманчива или  бесполезна. Она предлагает полезный и необходимый первый срез информации о том, как государствам следует реагировать на угрозы или следовало бы среагировать, если бы оно не было ограничено внутренними издержками и рисками и/или не страдало бы от различных пороков мягкого влияния. Действительно, рассмотрев простую и к тому же привлекательную логику теории, можно сказать, что балансирующее поведение стало базовым ожиданием для реакции государства на угрожающее накопление силы; это взгляд, именуемый дословно "превалирующего баланса", наиболее последовательно высказывается Кеннетом Уолтсом и Стефеном Уолтом8.

Тем не менее, мы не должны упускать из виду тот факт, что структурная теория занимается результатами, а не конкретными действиями, намерениями или целями внешней политики государств в любой рассматриваемый промежуток времени; она только описывает ожидаемые последствия действий государств. Как подчеркивает Уолтц (1997, 915), “структуры придают форму и стимулируют; они подталкивают государства делать некоторые вещи и избегать совершения иных вещей. Поскольку государства сосуществуют в системе, где каждый помогает себе сам, они вольны совершать любую глупость, за которую они отвечают, но вероятно будут вознаграждены за поведение, которое отвечает на структурное давление и будут наказаны за обратное поведение.”
И снова, в то время как я согласен с сутью утверждения Уолтца, нам следует быть осторожными, чтобы не предположить, что все действия государства, не отвечающие прогнозам теории (а именно, действия, которые кажутся неотвечающими на структурное давление) являются, таким образом, “глупыми.” Напротив, такие кажущиеся иррациональными действия государства, рассматриваемые исключительно через призму систематического давления, могут показаться довольно рациональными, когда изучаются через призму внутренней политики стратегического выбора. Другими словами, искусство управления государством не является просто функцией определенных геостратегических рисков и возможностей, представленных рассматриваемым системным окружением; это также последствие внутренних политических рисков, ассоциирующихся с определенными выборами во внешней политике и с различными рисковыми предпочтениями  национальных элит. Как пишет Алан Лэмборн (1991, 5):

Чтобы использовать внутренние финансовые и человеческие ресурсы в целях внешней политики, политики должны быть способны и должны хотеть платить внутреннюю политическую цену по преодолению любой оппозиции в своих усилиях по извлечению и распределению этих ресурсов. Намерение политиков платить внутреннюю цену за сильную волю будет варьироваться вместе с их восприятием внутренних и международных основ. Чем выше внутренние политические риски ресурсозависимого искусства государственного управления – или чем больше нежелание политиков иметь дело с политическими рисками в целях проведения политического курса – тем более вероятно, что политики будут пытаться сократить внутреннюю цену силы, изменяя свои внешнеполитические курсы или идя на уступки по поводу своей стратегии в целях уменьшения внутренней оппозиции. Эти деформации могут быть осуществлены, даже когда они сокращают вероятность достижения целей внешней политики.

Бесспорно, существует множество факторов, которые могут увеличить внутренние политические риски и увеличить преграды для извлечения ресурсов. Я положил в основу известные четыре переменные внутреннего уровня в качестве важных элементов, отвечающих за различные уровни мобилизационной способности государства: консенсус элит, сплоченность элит,  уязвимость режима и социальная сплоченность. Консенсус элит и сплоченность элит, главным образом, влияет на государственную решимость балансировать или расширяться; в то время как уязвимость режима и социальная сплоченность влияет на возможность государства извлекать ресурсы для этих целей. Я считаю, что эти переменные – каждая из которых относится к основе относительных возможностей государства – во многом объясняют почему национальные ответы внешним угрозам и возможностям варьируются так сильно между государствами. В следующих параграфах каждая переменная будет исследована по очереди. 

(1) Консенсус элит.
Консенсус элиты касается степени совместного восприятия некоторых фактов в мире в качестве проблемных (или непроблемных), имеющих определенную природу (или иную природу) и требующих определенных средств решения (или иных средств)9. Это концепция, которая принимает в расчет интуитивно понимаемую, но слишком часто игнорируемую идею (банальность?) того, что процесс конструирования проблемы является субъективным, и что он только частично определяется объективными фактами. В особенности, консенсус элиты является средством сходства предпочтений элиты и их верований о предпочтениях и ожидаемых действиях других. Это также функция стратегического окружения, которое включает воспринимаемые действия, доступные акторам, и информационную структуру внешнего окружения, которое представляет собой то, что акторы могут знать наверняка и что они должны ожидать от поведения других (Лейк и Пауэлл 1999). Чем более неопределенная информация доступная акторам по поводу их окружения, тем менее один будет ожидать консенсус элиты по поводу предпочтений политического курса и стратегий и тем более один будет ожидать расколов в объявленном политическом курсе, должных возникнуть внутри режима и общества, которые налагают значительные политические ограничения на решающие и дорогостоящие действия правительства. Наоборот, чем менее амбициозно стратегическое окружение, тем более вероятно, что консенсус элиты возникнет и тем более вероятно, что он будет предполагать смелые инициативы политического курса.

В особенности, мы хотим знать следующее: (1) Согласны ли элиты, что существует угроза или возможность во внешнем окружении? (2) Если есть разнообразные угрозы/возможности, согласны ли элиты по поводу их ранжирования от наиболее до наименее опасных/полезных для выживания государства и отстаивания жизненных интересов? (3) Согласны ли элиты по поводу природы и размера угрозы или возможности? (4) Согласны ли элиты по поводу того, какое политическое средство будет наиболее эффективным и подходящим для борьбы с угрозой? (5) Есть ли консенсус среди элит или элитных групп относительно того, что либо государству следует преследовать экспансионистские цели или, наоборот, быть удовлетворенным статусом кво? (6) Есть ли согласие среди политических элит относительно внутренних политических рисков и цен, связанное с набором выборов политического курса для балансирования против угрозы или для того, чтобы воспользоваться возможностью?
Более того, даже в странах, где существует консенсус элиты по поводу их внешнего окружения и того как с ним работать, все же может присутствовать разобщенность между предпочтениями о государственном курсе среди членов общества по этому вопросу. Хорошим примером может служить поражение Хора и Лаваля в ответ на атаку Италии на Эфиопию в 1935 году. Проблема состояла в том, что британская и французская элиты хотели сохранить свой альянс с Италией против Германии, но их более либеральные общества требовали карательных мер Лиги Наций в ответ на неспровоцированную атаку Италии на слабую африканскую страну. В конце концов, англо-французская общественность добилась своего, что бросило Муссолини в объятья Гитлера и постепенно разрушило ключевой элемент – альянс с Италией – во внешней стратегии балансирования Британии и Франции против Германии.

(2) Сплоченность элиты
Сплоченность элиты касается степени, с которой центральное политическое руководство фрагментировано длительными внутренними делениями в форме конкурирующих идеологических взглядов, интересов бюрократии, фракций, конкурирующих партий или других подобных политических групп (Хеган 1987, 344). Концепция сплоченности элиты очевидно не является дихотомической переменной, но является непрерывной. На одной крайности континуума политические элиты разделены на два вооруженных лагеря гипер-националистов и коллаборационистов. Это ситуация вне политики, для которой не существует решения через переговоры между политическими фракциями для достижения компромиссных решений. На другой крайности все политические элиты и группы, принадлежащие к доминирующей партии, "они однородно утверждают свою идеологию, религиозные взгляды или этнонационалистическое вероисповедание – "идеократическую" конфигурацию, которая  в основном навязывается" (Доган и Хигли 1998, 18; также см. Пикалкивитц и Пенн 1995). На практике структура политических элит внутри большинства государств лежит где-то посередине между этими двумя идеальными типами.

Принципиальными вопросами, касающимися сплоченности элиты, являются следующие: происходит ли борьба между элитами за внутреннюю политическую власть? Если это так, то есть ли оппортунистические элиты внутри угрожаемого государства, которые хотят сотрудничать с врагом с целью достижения своей собственной персональной власти или должности? Или, наоборот, существует ли разделенная элита, удерживающая потенциального регионального гегемона от расширения его территории и влияния, когда у него есть такая возможность, потому что есть разногласие элит по поводу типа наиболее полезной экспансии (в приграничные территории или заморские колонии)? По отношению к балансированию против внешних угроз элиты могут быть охарактеризованы либо как националисты, либо как коллаборационисты. Националистами являются те элиты или элитные группы, которые будут сопротивляться внешнему вмешательству в интересах поддержания автономии государства и будут поддерживать экспансию государства с целью увеличения его относительных силы и влияния. Коллаборационисты меньше ценят государственную автономию, меньше тревожатся о государственной мощи и статусе по отношению к другим государствам, отстаивают более узкую концепцию национального сообщества. По отношению к возможностям, представленным во внешнем окружении, элиты часто разделяются на тех, кто поддерживает континентальную экспансию и тех, кто благоволит к колониальным приобретениям.

(3) Уязвимость режима
Тогда как концепции сплоченности элиты и консенсуса элиты выявляют разделения между национальными политическими элитами, концепция уязвимости режима фокусируется на силе данных правителей по отношению к более широкому политическому окружению. В базовом смысле концепция уязвимости режима «задается вопросом: какова вероятность того, что текущее лидерство сойдет с политической сцены?» (Хаган 1987, 346). А именно, сталкивается ли режим с серьезным вызовом от военных, оппозиционных политических партий или других властных политических групп общества? Угрожают ли такие группы преждевременно сместить текущий режим? Совершали ли они подобное в прошлом?

В относящемся к делу, но более широком смысле концепция уязвимости режима стремится запечатлеть взаимоотношения между правителями и управляемыми в данном моменте времени. Поэтому также важны следующие вопросы, касающиеся связей между элитой и массами: основывается ли власть режима по большей части на насилии или она самолегитимируется в глазах общества? Отвечает ли режим ожиданиям общества? Располагает ли он широкой поддержкой масс? Как элита мобилизует массы для достижения своих целей и может ли она минимизировать внутреннее вмешательство в свои политические решения?

Эти вопросы выявляют основу соотношения, выраженного в выборе между альтернативными ответами структурным угрозам и возможностям. Лидеры, особенно уязвимые, не могут просто выбрать политику безопасности, основанную на их предпочтении по нейтрализации внешней угрозы или удовлетворения национальных амбиций в большей силе и влиянии. Они должны также учитывать внутренние издержки, связанные с выбором политики. Уязвимые режимы будут, как правило, более ограничены в своем меню выбора, чем популярные, и они будут менее эффективны в мобилизации ресурсов общества. Как подчеркивает Джеймс Морроу (1993, 216), «Лидеры и внутренние группы часто имеют разногласия по поводу подходящего ответа на угрозу. Лидеры выбирают политические линии, исходя из своей способности противостоять угрозе и обеспечить внутреннюю поддержку. Без второго политика безопасности потерпит неудачу при воплощении первого».

Другими словами, сила связей между элитой и массами играет главную роль в определении меню вариаций политических курсов (ограничивая или расширяя его), доступных для лиц, принимающих решения. Слабые режимы имеют меньшую способность проводить политический курс (то есть, способность государства засечь и оценить угрозы и возможности; контролировать, мобилизовывать и распределять национальные ресурсы; выражать и выбирать политические курсы и воплощать эти политические курсы), чем легитимные режимы; то есть, уязвимые режимы имеют  ограниченные рамки и ограниченный набор типов внутреннего и внешнего поведения, которыми они могут отвечать на структурные изменения в своем окружении. По этому поводу Азар и Мун (1988b, 84) пишут:
Слабая легитимность истощает внутренние возможности и делает весь политический курс статичным и неэффективным. Как только режим пытается обеспечить свое выживание через использование силы или через включение в свой состав и умиротворение оппозиции, он начинает быстро исчерпывать национальные возможности и скудные ресурсы....Среди серьёзных обратных эффектов эрозии потенциала внутренней политики являются: резкое падение общественной лояльности, согласности и податливости с правительственным политическим курсом  и решениями; падение в способности правительства мобилизовать материальные и человеческие ресурсы в случае национального кризиса безопасности; спад в ответственности или виртуальное окончание руководящей функции правительства; и серьезное уменьшение в координации и реализации политических курсов.

Более того, как иллюстрирует приведенная ранее цитата Короля Вильяма II, уязвимые режимы подозрительны из-за разжигаемого гипер-национализма и мобилизации массовой армии, потому что они боятся, вполне оправданно, что оружие, положенное в руки новой энергичной националистичной публики, вероятно, будет направлено против них, хотя должно было бы использоваться против внешней угрозы (см, например, Даунс и Саундерс 1998/99). Уязвимые элиты будут также менее способны, чем легитимные  убедить массовую публику в существовании угроз национальной безопасности и в необходимости пойти на жертвы ради отражения их.

Подобная логика может объяснить, почему многие потенциально мощные (т.е., богатые ресурсами государства по сравнению со своими соседями), но внутренне разделенные государства не стремятся к региональной гегемонии, когда это было в их власти. Существуют несколько причин, почему государства, управляемые слабыми режимами, не следуют этому базовому предположению реализма. Главная из них состоит в том, что существенный элемент военной мощи, особенно в третьем мире, не является качеством, количеством вооружений или численностью персонала, которые обеспечивают обманчивую «статистическую» оценку военных возможностей, но не человеческих ресурсов, таких как умения, лидерство и мораль. Наиболее важными из этих элементов, особенно для развертывания и проектирования военной силы в наступательные цели, являются эффективное военное лидерство, как раз то, чего не хватает большинству развивающихся стран. Как подчеркивает Уолтер Барроус (1985, 103-4): “Немногие африканские режимы, безотносительно какую идеологию они имеют, чувствуют себя в достаточной безопасности с тем, чтобы поддерживать таких [эффективных] лидеров внутри вооруженных сил, причем неважно носят ли сами политические должностные лица военную форму. Страх государственного переворота ведет многих политических лидеров к принятию мер, направленных на сдерживание потенциальных противников внутри вооруженных сил вне баланса сил и лишения их властной базы. Компетенция обычно идет позади лояльности и в некоторых случаях она совершенно мешает.”

(4) Социальная сплоченность

Социальная сплоченность и ее противоположность, социальное деление, описывают относительную прочность связей, которые связывают индивидов и группы в ядро данного общества. Социальная сплоченность не означает политического единодушия или отсутствия глубоких политических разногласий внутри общества. Все общества имеют конфликты, возникающие из различных источников и расколов, включая, но не ограничиваясь только ими, расходящиеся классовые интересы, экономическое неравенство, конкурирующие политические цели, этническую вражду и так называемые нормативные конфликты (например, различия по поводу определения национальной идентичности, взаимоотношений между религией и государством, войны культур и так далее.)10. Ключевым для социальной сплоченности является то, что все члены общества принимают те же правила игры, таким образом, поддерживая институты общества в качестве легитимных и определяя механизмы для разрешения разногласий среди них безотносительно к тому, насколько глубоки их разногласия или обиды. Наоборот, настоящее политическое разделение существует, когда группы внутри общества не жалуют легитимностью институты, которая структурирует их, и, даже более, когда значимый сегмент населения намеревается свергнуть институты государства.

В ее наиболее широком смысле, однако, концепция социальной сплоченности заключает больше чем простую институциональную легитимность; она включает в себя психологическое чувство «мы-бытие» внутри общества, по общему признанию, сложная концепция для объективного измерения. Когда все члены общества «чувствуют взаимосвязанность и интегрированность в значительное число сетей, которые составляют общество, хорошая социальная сплоченность наиболее вероятна. Как только одна группа чувствует себя исключенной из общества, в котором эта группа тем не менее формально присутствует, социальное разделение вероятно” (Семелин 1993, 64-5).

В литературе считается допустимым, что появление серьезной внешней угрозы в результате приводит к большей степени социальной сплоченности, чем та, что существовала в докризисный период. Эта логика стоит за так называемым «эффектом объединения вокруг флага», который охотно используют лидеры военного времени, и за подобной темой отвлекающих внимание мотиваций для инициирования войны, часто называемыми войнами «козла отпущения». Эти теории предполагают, что все или большинство членов общества естественно разделяют общий интерес в противодействии захватчику, реальному или воображаемому (или, когда вторжение не является угрозой, одерживая победу над внешней угрозой своим важнейшим ценностям), и таким образом они будут довольно легко откладывать в сторону свои различия и объединяться против общего врага.

Все факторы имеют равное значение, появление внешней угрозы должно было бы в самом деле увеличивать социальную сплоченность. То, насколько усилится национальное единство, среди прочего, зависит от восприятия стратегических целей вероятного захватчика и от вероятности того, что объединенные усилия нации приведут к победе. А именно, чем больше распространены убеждения среди населения о целях нападения, о том, что захватчик установит чрезвычайно репрессивную оккупацию, тем более вероятно, что будут возникать высокие уровни гражданского сопротивления и социальной сплоченности в ответ на угрозу. Далее, чем выше вероятность победы в войне, тем более вероятно, что население объекта нападения будет объединяться и добровольно  мобилизовываться для отражения угрозы. В заключении и с определенными уже сделанными замечаниями следует отметить, что: “Условия внешней агрессии… кажутся благоприятными для свободного выражения сопротивления гражданского населения и его возможности действовать как единое целое против незваного гостя” (Семелин 1993, 65).

Тогда как появление общей внешней угрозы часто объединяет всю группу и повышает ее моральную стойкость, более детальное рассмотрение вклада внешней угрозы в социальную сплоченность поднимает вопрос о том, может ли возникнуть обратный эффект. Впоследствии, история зафиксирует множество примеров конфликта между группами или нациями, которые приводили их в объятья врага, а не усиливали внутреннюю сплоченность. Что может объяснить это отклонение?

Социолог Льюис Козер неверно ассоциируется с базовым предположением, согласно которому конфликт с внешними группами усиливает внутреннюю сплоченность11. Вместо этого, он предлагает более детальное и пригодное предположение, которое может объяснить исторические вариации в групповых ответах на внешнее давление: “Степень группового консенсуса, предшествующая вспышке конфликта, кажется, является наиболее важным фактором, влияющим на сплоченность. Если группе недостает базового консенсуса, внешняя угроза ведет не к увеличению сплоченности, но к общей апатии и группа находится на грани распада ” (Козер 1956, 92-3, акцент на оригинале)12. Козер также утверждает, что внешние угрозы только вероятностно приводят к сплочению группы, только когда они воспринимаются в виде крайней опасности для всей группы. Таким образом, согласно Козер, степень докризисной групповой сплоченности и общее восприятие среди членов группы относительного размаха угрозы являются ключевыми зависимыми переменными, которые определяют, будет ли угрожаемая группа объединяться или распадаться. Существует много интуитивных причин, почему это должно быть так.

Войнам, чтобы успешно отбивать нападения захватчиков, обычно требуются значительные жертвы в виде крови и поборов населения. Если один человек будет защищать только то, что он имеет, если он намеревается платить соответствующие  издержки и взять на себя огромный риск только за те вещи, которые он один ценит, то группы, которые воспринимают себя как исключенные из общества до кризиса, не будут ощущать, что им есть что терять от содействия агрессору. В самом деле, безправные группы могут даже воспринимать, что они много чего приобретают от сотрудничества с врагом. Возникают несколько предположений в логике развития данной идеи. Во-первых, чем глубже разделения в обществе до угрозы, тем более вероятно, что часть сообщества будет или активно сотрудничать с врагом или оставаться пассивной вместо  сопротивления агрессору. Во-вторых, чем глубже социальные деления в государстве, тем сложнее будет этому государству мобилизовать внутренние ресурсы против угрозы или для оборонительных целей.

Докризисный уровень социальной сплоченности внутри угрожаемого государства может также объяснять его выбор вооружений или союзников с тем, чтобы бороться с угрозой; то есть угрожаемое государство будет с большей вероятностью отвечать  внутренней или внешней балансирующей стратегией. Внутреннее балансирование влечет за собой большие и немедленные жертвы от населения, чем от альтернативы внешнего балансирования, через которое государство идет на автономию внешней политики, чтобы переместить часть или всю тяжесть балансирования с внешней угрозой на другое государство. Таким образом, следует, что чем больше социальных делений внутри государства, тем более вероятно, что оно будет вынуждено положиться на внешние средства (альянсы) в качестве противоположностей внутренним средствам (мобилизация вооруженных сил) для баланса против угрозы. Наоборот, чем больше степень социальной сплоченности в докризисный период, тем более вероятно государство будет в состоянии сопротивляться нападению на себя; или в самой наименьшей степени тем более вероятно, что внутреннее балансирование  будет жизнеспособным, если не невозможным выбором для государства.

Сущность гипотезы Козер верна, но слишком обобщенна, чтобы широко применяться в исследованиях международных отношений; она требует характеристики, касающейся точной природы разделений, безотносительно преимущественно ли они идеологические, этнические или вызванные классами внутри фрагментированного государства. Природа социальной фрагментации дает три четкие гипотезы, касающиеся докризисной фрагментации и социальной сплоченности перед лицом внешней угрозы:
(1) мультиэтнические (или мультинациональные) государства, в которых есть несколько этнических групп внутри государства, которые стремятся к своей государственности, с наибольшей вероятностью в дальнейшем распадутся на части под сильным внешним давлением, особенно если потенциальный захватчик рассматривается как освободитель одной или нескольких восставших этнических групп.

(2) идеологически разделенные национальные государства, в которых высок уровень гражданского национализма и низок или вообще не вызывает проблем этнический национализм, вероятно объединятся под особо сильным и ярко выраженным внешним давлением. Разделяемое чувство национализма и лояльности государству будет обязательно превосходить идеологические разломы. Кроме того, существует интересная и немного парадоксальная по выводу гипотеза: неопределенные или многократные угрозы будут и дальше разделять идеологические расколотые государства и парализовывать их ответ во внешней политике. Это происходит потому, что чем более неясен источник и магнитуда потенциальных внешних угроз государству, тем легче будет всем сторонам идеологического спектра поддержать свою версию внешнего окружения для приспосабливания определенных идеологических взглядов и политической повестки дня. Системы представлений меняются очень медленно, и только тогда, когда одна угроза воспринимается как наиболее опасная для выживания государства, внешнее давление создаст социальную сплоченность. Прогноз для идеологически разделенных государств   состоит в том, что они будут медленно балансировать и смогут ответить неэффективно на внешние угрозы, но они будут, в конечном счете, балансировать против опасных внешних угроз.

(3) Разделенные на классы общества будут объединяться, когда захватчик будет угрожать интересам всех или почти всех классов. Однако, если подобные разделенные на классы общества будут воспринимать то, что внешняя угроза нацелена только на один класс, даже если он наиболее политически могущественный, но поддерживает или нейтральна по отношению к другим, они и далее будут находиться во фрагментированном состоянии13.

Теории чрезмерного реагирования
Важнейший вклад данного исследования состоит в том, что оно фокусируется на двух распространенных и важных типах государственного поведения – государственные "недореакции" на угрозы и возможности в их внешнем окружении – которые не только не дотеоретизированы, но фактически игнорируются в литературе. В противоположность, мы имеем множество полезных теорий, которые объясняют почему государства или слишком остро реагируют на воспринимаемые угрозы или переоценивают величину безопасности, которую они могут достичь, что ведет их к вовлечению в более агрессивные балансовые практики (например, массовое увеличение военного строительства, военные мобилизации и тесные альянсы), чем требуются их действительными нуждами безопасности. Главной из этих типов теорий "перереакций" является теория дилеммы безопасности, которая утверждает, что средство, которым государство пытается увеличить свою безопасность часто неумышленно угрожает другим (Джервис 1978; также см. Глезер 1997; Лин-Джоунс  1995; и Девис, Д. 1998/99). Логика дилеммы безопасности лежит в ядре неореализма (или структурного реализма), оборонительного реализма и наступательного реализма, которые все видят мировую политику и войну как в большей степени результат трагедии (анархия и ее последствия), чем зла (военноподобные намерения жадных, заблуждающихся лидеров).

Мы также имеем множество теорий о гегемонистски настроенных великих державах. Главной из них является влиятельная работа Джека Шнайдера, "Мифы Империи". Шнайдер выдвигает богатый и эклектичный теоретический аргумент, чтобы объяснить почему так много великих держав на протяжении истории перерасширились, под чем он подразумевает экспансию, которая либо провоцирует формирование более мощной контркоалиции или влечет за собой издержки, которые превышают потенциальные выгоды (так называемая "перенатяжение империи")14. Существенно то, что  Шнайдер (1991, 39-49) утверждает, что переэкспансия возможна потому, что издержки империалистических программ распределяются среди всего населения, тогда как выгоды концентрируются в руках немногих. Государства с картелизированными системами наиболее восприимчивы к переэкспансии и замкнутой на своих интересах  политике, потому что (1) существуют множество концентрированных групп интересов (например, военные, большой бизнес и местные группы давления с военным интересом, стремлением к империи или протекционизму) и (2) центральная власть и институциональные структуры государства так слабы, что государство может быть легко ограблено элитными группами "специального интереса" для своих собственных целей. Вынужденные вовлекаться в конкурентный процесс мобилизации массовой поддержки местнических политик, мощные элитные группы распространяют разумные объяснения своим стратегическим политическим линиям, в которые они верят. Эти рационализации политик, которые приносят пользу узким элитным группам, являются так называемыми "мифами империи" или "мифами безопасности через экспансию", которые включают верования, по которым военный успех будет побуждать примыкать к победителю и приведет к эффекту домино, а угрозы и наступательные стратегии являются наиболее эффективными средствами увеличения безопасности государства и его влияния15.

Эти мифы были бы относительно безвредными, если бы они не были перенесены в реальную политику войны, экспансии и военных приготовлений. Это специфическая динамика процесса политического курса в системах картелей, которая превращает мифы в особенно безрассудные внешние политические курсы. Рассматривая слабость центральной власти и преторианскую природу общества, политический процесс внутри этих государств характеризуется процессом взаимных услуг между конкурирующими элитными группами, который порождает более радикальную экспансионистскую политику, чем какая-либо индивидуальная группа могла бы предпочесть, если бы эта политика определялась бы по ее усмотрению. Логика состоит в том, что “работы по взаимному оказанию услуг, предоставляя каждой группе то, что она хочет более всего, приводят к тому, что даже если только некоторые группы в коалиции желали бы проводить политику, ведущую к войне и экспансии, этого было бы достаточно, чтобы сделать принятие этой политики возможным” (Менсфилд и Шнайдер 1995, 31-2).
Аргументы, представленные в этой работе, однако, предполагают, что теория Шнайдера не до конца продумана.

В особенности, фрагментация элиты, которая подобна понятию Шнайдера о конкурирующих группах элит, является обязательным, но не необходимым условием для чрезмерной экспансии. Как я продемонстрирую в дальнейшем, степень сплочения элиты объединяется с уровнем консенсуса элиты для получения нескольких прогнозов, касающихся наиболее вероятной большой стратегии государства, только одной из которых является чрезмерная экспансия.

Как это работает
Рассмотрим гипотетически пример Германии на основе вильгельмианской эры. Предположим, что существуют только четыре элитные группы, которые могут, но могут и не оказывать давление на внешнюю политику Германии: (1) Пан-германцы, (2) Юнкерство, (3) Германская Морская лига, и (4) Индустриалисты. В любое рассматриваемое время любая группа может поддержать статус кво над экспансионистским курсом. Когда они действительно поддерживают экспансионизм, четыре группы поддерживают следующее: Пан-германцы и Юнкерство предпочитают континентальную экспансию, в то время как группы из Морской лиги и Индустриалистов склонны к колониальной экспансии. В таблице 1 (ниже), консенсус элиты говорит о том, что группы элиты согласны, что либо есть структурные возможности для экспансии Германии, либо Германии следует извлечь выгоду из этих возможностей; сплоченность/фрагментация элиты говорит о том, что либо есть конфликт интересов между группами элит относительно того, куда Германии следует расширяться, если условия для этого воспринимаются подходящими. В этом художественном примере, чрезмерная экспансия (или безрассудная экспансия) определяется как комбинация континентальной и колониальной экспансии; какой бы ограниченной (или осторожной) экспансия ни определялась – континентальной или колониальной.

Таблица 1. Прогнозы немецкой экспансии, основанные на консенсусе элиты и сплоченности
Ситуация 1.

   Консенсус элиты Фрагментация элиты
 Пан-германцы и юнкерство: экспансия в настоящий момент континентальный интерес
Морская лига и индустриалисты:  
экспансия в настоящий момент  колониальный интерес

         
        
        

 

 

 

 

 

Прогнозируемый результат: чрезмерная экспансия (континентальная и колониальная)

Ситуация 2.

   Нет консенсуса элиты Фрагментация элиты
 Пан-германцы и юнкерство: экспансия в настоящий момент континентальный интерес
Морская лига и индустриалисты:  
статус кво  колониальный интерес

         
        
        

 

 

 

 

 

Прогнозируемый результат: отсутствие или ограниченная экспансия (только континентальная)

Ситуация 3.

   Консенсус элиты Фрагментация элиты
 Пан-германцы и юнкерство: статус кво континентальный интерес
Морская лига и индустриалисты:  
экспансия в настоящий момент  колониальный интерес

         
        
        

 

 

 

 

   
Прогнозируемый результат: отсутствие экспансии

Ситуация 4. (Индустриалисты и немецкая морская лига являются слабыми неэлитными группами).

   Нет консенсуса элиты Сплочение элиты 
 Пан-германцы и юнкерство: экспансия в настоящий момент
континентальный интерес
Юнкерство:   статус кво  колониальный интерес

         
        
        

 

 

 

 

   
Прогнозируемый результат: отсутствие или ограниченная экспансия (только континентальная)

Ситуация 5. (Пан-германцы и юнкерство являются слабыми неэлитными группами).

   Нет консенсуса элиты Сплочение элиты 
 Морская лига: экспансия в настоящий момент
континентальный интерес
Индустриалисты: статус кво  колониальный интерес

         
        
        

 

 

 

 

   
Прогнозируемый результат: отсутствие или ограниченная экспансия (только колониальная)

Ситуация 6. (Пан-германцы и юнкерство являются слабыми неэлитными группами).

   Консенсус элиты Сплочение элиты 
 Морская лига: экспансия в настоящий момент
континентальный интерес
Индустриалисты: экспансия в настоящий момент  колониальный интерес

         
        
        

 

 

 

 

   
Прогнозируемый результат: ограниченная экспансия (только колониальная)
 
Как показывает таблица 1., не предполагается, что Германия будет  перерасширяться в пяти из шести случаях. В действительности, ситуации являются примерами недоэкспансии, предполагая, что объективные структурно-системные факторы (гипотетические в данном случае) были подходящими или германским континенталистам,  или колониальным экспансионистам, или обоим сразу. Помните, когда мы сказали, что государство "недорасширилось", мы предполагали, что "нормальное" государство при тех же условиях расширилось бы или расширилось бы больше, чем сделал, так называемый, недорасширившийся.

Рассмотрев как внутренняя политика может сдерживать нормальную экспансию, давайте обратимся к недобалансированию и к угрозам без ответа. Британский случай в 1930-х является экземпляром бездействия в ответ на угрожающее внешнее окружение. По словам Арнольд Волферс (1962, 13-16), дом был безошибочно объят огнем, но Британия не почувствовала на себе очевидно происходящее насилие и поэтому не бросилась к выходу. Британский случай разделяется на два периода: 1933-1936 гг. и 1937 г.- март 1939 г. (прежде чем Германия оккупировала Прагу). На протяжении этого периода британская внутренняя политика была разделена среди трех основных партий (Лейбористы, Консерваторы и Либералы) и среди конкурирующих фракций элит внутри этих партий. Уровень британской фрагментации, однако, не был нехарактерным для демократических систем в "нормальные" времена. До 1937 г. фрагментация британской элиты сопровождалась преобладающим консенсусом среди элит и общественным мнением в пользу умиротворения. Изоляционисты справа, пацифисты слева и энтузиасты (за Лигу Наций) в центре все поддерживали, по разным и не всецело сравнимым причинам, умиротворение ревизионистских диктаторов через механизм коллективной безопасности в качестве противоположности более упреждающей балансирующей политике перевооружения и оборонительных альянсов (см. Таблицу 2 ниже).

Это довольно интересно по двум причинам. Во-первых, это показывает, что консенсус элиты относительно большой стратегии не обязательно сопровождается и не всегда требует сплочения элиты. Во-вторых, и более важно, консенсус элиты не является обязательным условием соответствующего балансирующего поведения. Как демонстрирует британский случай до 1937 года, консенсус среди элит и масс может формироваться в поддержку альтернативной стратегии балансирования, например, в пользу потакания и умиротворения агрессии. В самом деле, альтернативные и не касающиеся балансирования политические курсы будут вытекать из причин, которые я обсужу ниже.

После ремобилизации Рейнской области в 1936 году, политический консенсус  между британскими элитами был заменен интенсивной и планомерной политической борьбой. Элиты разделились на две группы: тех, кто поддерживал политику правительства по умиротворению, и тех, кто поддерживал стратегию Черчилля по сильному сдерживанию, вооружениям и союзникам по окружению и подавлению Германии и агрессоров (см. Таблица 3 ниже). В то время как оппоненты Чемберлена были более талантливыми и красноречивыми, чем его сторонники, умиротворение и «дух Мюнхена» одержали победу, так как антимиротворцы были безнадежно разобщены политически и не могли бы – или более точно – не стали бы – формировать объединенную кампанию в оппозицию Чемберлену, чьи сторонники включали массу консерваторов, старых изоляционистов на правом спектре, либеральных и лейбористских пацифистов и симпатизирующих нацистам. Сторонники Черчилля из крайне правого крыла Тори отказались становиться политически близкими с лейбористами, в то время как руководство лейбористов так же беспокоились об обескураживании своих сторонников сближением с Тори. Кроме того, в рамках Консервативной партии Иден «не намеревался  свободно подчинять себя Черчиллю… и, без него искать преодоления существенного раскола консерваторов” (Паркер 1997, 219).
Что демонстрирует данный пример? Как только эффективное устрашение сильного ревизионистского государства или альянсa таких государств требует формирования равной или более мощной и стойкой коалиции государств статус-кво, оппозиционных агрессии, принятие эффективной балансирующей стратегии отдельными государствами требует твердого и объединенного внутреннего большинства элит и общества в поддержку перевооружения и поиска союзников. Это непростая задача. Балансирование является дорогостоящей стратегией, влекущей за собой жертвы в виде: (1) человеческих и материальных ресурсов, которые могли бы быть направлены на внутренние программы и инвестиции, а не на национальную оборону, и (2) когда альянсы необходимы, автономии внешней политики. В отсутствии явного большинства элит, благосклонных к балансирующей стратегии, будет доминировать альтернативный политический курс – и необязательно единогласный – даже когда элиты разобщены. Это происходит потому, что слабая Большая стратегия может быть поддержана по многим различным причинам, например, из-за пацифизма, изоляционизма, провражеских симпатий, коллективной обороны, веры в умиротворение и т.д.. Вследствие, умиротворение и другие формы недобалансирования будут иметь тенденцию к превалированию, просто потому что они являются частью наименьшего внутреннего сопротивления и взывают к более широкому ряду интересов в политическом спектре. Вкратце, недореакция на угрозы, в отличие от эффективной балансирующей стратегии, не требует подавляющей, объединенной и согласованной поддержки от элит и масс; это стратегия по умолчанию.

Таблица 2: Взгляды британской элиты на большую стратегию, 1933-1936

 Группы элиты Большая стратегия
Масса консерваторов
(Болдуин, Иден, Чемберлен)

Пассивное умиротворение; нет континентальных обязательств;
Вооруженные силы для национальной обороны с целью обеспечения британского изоляционизма и нейтралитета       

Консерваторы Черчилля Вооруженные силы и союзники против Германии
Лейбористы
Разоружение и международное умиротворение; «Да» ограниченным вооружениям Лиге Нации и Коллективной безопасности; «Нет» вооруженным силам для национальной обороны
Либералы За Лигу Наций; оппозиционны к разоружению и британскому нейтралитету в Южной и Восточной Европе; сильно оппозиционны к экономическому национализму
 Либералы Ллойда Джорджа Активное умиротворение; решительное достижение соглашения с Германией

Консенсус элиты и фрагментация: почти единодушная поддержка умиротворенческого результата: недобалансирование

Таблица 3: Две конкурирующие британские большие стратегии, 1937-39

 Группы элиты  Большая стратегия: политика умиротворения Чемберлена
Масса консерваторов
Изоляционисты Тори
Симпатизирующие нацистам
Лейбористские и либеральные пацифисты
  Активное умиротворение; ограниченные обязательства перед континентом; перевооружение для национальной обороны родины и империи
 
 Группы элиты
 Большая стратегия: политика сдерживания Черчилля
Масса лейбористов(Эттли-Макмиллан)
Тори
Либералы Ллойда Джорджа
Вооруженная, имеющая принудительную силу Лига Наций для сопротивления агрессоров правого крыла и навязывания разоружения Германии; окружение Германии через коммунистические альянсы с Россией и альянсы Францией; обязательство оборонять Восточную и Южную Европу  

Раскол элиты и фрагментация: непоследовательная Большая стратегия
Вывод: недобалансирование


Заключение.
Это исследование сделало попытку объяснения противоположных феноменов острого реагирования на структурно-системные факторы: (1) противоречивая гегемония или недореакция на возможности и (2) вялое балансирование или недореакция на воспринимаемые угрозы. Существуют некоторые теоретические споры по поводу этого типа неуклюжего поведения в рамках литературы по балансу сил. Насколько мне известно, есть лишь одно исследование нежелания сильных государств стремиться к региональной гегемонии (Закария 1998). Если гипотезы, выдвинутые в данном исследовании, верны, то конкурирующие политические курсы элит, которые Шнайдер обвиняет в чрезмерной экспансионистской политике, должны приводить к недоэкспансии. Более того, процесс взаимных услуг между элитами может породить более предусмотрительную внешнюю политику, чем любая отдельная элита или группа интересов элиты могли бы предпочесть, действуя по своему усмотрению. Эта динамика запечатлевает недореакцию демократических государств на подъем нацистской Германии в межвоенный период. Кроме того, как продемонстрировал Дебора Ларсон (1991), малые недемократические европейские государства сломались под давлением Гитлера, а не балансировали против него именно потому, что они страдали от видов внутренних расколов, описанных в этом исследовании16. Подобный процесс может объяснить нежелание части такого большого количества региональных держав вне Европы серьезно претендовать на региональную гегемонию.

Проводились также некоторые исследования по поводу недобалансирования. В последние годы термин “процесс сопротивления,” форма недореакции на угрозы, широко использоваляь для описания поведения государств, которые пытаются двигаться независимо от попыток балансирования других. Томас Кристенсен и Джек Шнайдер (1990) писали о том, что государства будут сопротивляться в многополярной системе, когда они воспримут, что оборона имеет преимущество с точки зрения военной технологии.

Логика изящной теории Кристенсена и Шнайдера является с внешней стороны вполне интуитивной и убедительной. Но их гипотеза сопротивления обходит стороной вопрос того, как определять и измерять баланс обороны-наступления (БОН). Согласно их теории, БОН – это просто все то, что лидеры верно или неверно воспринимают как существующее. И потому что они предлагают структурно-системную теорию образцов альянсов, они должны принять концептуализацию «субъективного» БОН как системного атрибута. Но почему мы должны ожидать, что все лидеры воспримут или не воспримут БОН таким же образом? Почему БОН не является региональным атрибутом? Или чем-то, что, как говорят, может существовать только между парами государств (конфликтные пары)? Более того, не нужно ли делать больший акцент на измерении БОН отдельно на тактическом, оперативном и /или стратегическом уровнях военных операций, чем использовать одно совокупное системное измерение концепции?17

В концепциях Кристенсена и Шнайдера (образцы альянсов накануне первой и второй мировыми войнами), лидеры получили их неправильно в обоих случаях: они воспринимали преимущество нападения в 1914 году и преимущество обороны перед 1940 годом. Не стремясь обличать мрачный анализ баланса обороны-нападения, это недовосприятие частью элиты ставит главный, и вероятно более важный, вопрос: почему они воспринимали это неправильно, когда они имели все стимулы, чтобы воспринять это правильно? И почему, когда государства, отвечающие за статус-кво воспринимали оборонительное преимущество в 1939 году, государства-агрессоры безошибочно воспринимали наступательное преимущество?

Реальное различие между государствами в их восприятии баланса нападения-обороны и их стратегического поведения в схожем системном окружении предполагает то, что возможные причины поведения по перекладыванию ответственности на других принадлежит не структурно-системному уровню анализа, а скорее, и это согласуется с аргументами этой статьи, принадлежит внутреннему уровню. Это неудивительно, так как с того момента как произошел выбор в пользу баланса против угроз, как и все решения по поводу национальной безопасности, он стал продуктом внутреннего политического процесса (см, например, Леви и Барнетт 1991, 1992).

Основные аргументы этой работы во многом совпадают с точкой зрения неоклассических реалистов, которые делают акцент на том, что систематические давления должны быть объяснены через промежуточные переменные на внутрегосударственном уровне (Роуз 1998). В особенности, работы Аарон Фридберг, Вильям Ворфолт, Томас Кристенсен и Фарид Закария показали, что способ, по которому государства оценивают и адаптируются к изменениям в рамках потенциала относительной мощи, является функцией от их внутренней политики и, таким образом, часто этот способ вовлекает непрямые и комплексные процессы. По этим направлениям данная работа предполагает иные механизмы, по которым внутренние политические курсы расстраивают прогнозы реалистской теории баланса сил и теории гегемонистской войны.

Сноски:
1. Любопытно, что Вагтс (1948, 89) отмечает: «Кажется, не сохранилось ни одного письменного свидетельства средневекового периода, показывающего более или менее точно взвешенные относительные позиции Папы и императора - позиции, если их оценить, которые должны были бы быть действительно достигнутыми во время их конфликта из-за власти в различное время. Нет ни одного известного средневекового описания, которое бы призывало к отношению силы и ее конфигурации в интересах гармонии и мира, ни к состоянию мира в христианском мире, которое бы было исходом их борьбы». 
2. Я говорю о «региональном» гегемоне, потому что с 1648 г. не существовало ни одного глобального гегемона  - существование которого противоречит центральной логике баланса сил – и только одно государство, Соединенные Штаты, обладало региональной гегемонией.  
 3. На протяжении Холодной войны США действовали с оглядкой на предположение, согласно которому Советы стремились к региональной гегемонии в Европе.
 4. Например, Кеннет Уолтц (2000, 28) пишет: "Несбалансированная сила, кто бы ни обладал ей, является потенциальной угрозой другим.... В мировой политике, превосходящая власть отпугивает других и ведет их к попытке балансировать против этого." Подобным образом, Кристофер Лэйн (1995, 138) считает, что "в однополярных системах нет четкого разграничения между балансированеим против угрозы и балансированием против гегемонистской державы. Это происходит потому, что угроза присуща силе гегемона." Подобный взгляд можно найти в Мершаймер (2001, 31). 
5. Например, Менсфилд и Шнайдер (1995; 2002, 297-309) утверждают, что слабо институционализированные, демократизирующиеся государства, которые они отличают от "однородных" демократий", особенно склонны к войне, потому что конкурирующие элиты применяют националистическую риторику для мобилизации массовой поддержки и затем погрязают в воинственной политике и внешней политике, запущенной этим процессом.
6. Для сравнительного анализа литературы см. Штейн (1976) и Леви (1989). Исследования, которые охватывают проблему, согласно которой внешняя угроза усиливает внутреннюю сплоченность, включают  Штейн (1978), Кристенсен (1996), и Рассет (1990). Блестящий обзор и критика той логики, по которой "внешний конфликт рождает внутреннюю сплоченность", которая подпитывает теорию войны как козла отпущения, см. Блейни (1973, Chap. 5). Штейн (1978, 87) согласен с утверждением, по которому внешняя угроза усиливает внутреннюю сплоченность, но не доверяет логике, что стоит за слабыми и несущественными теориями войны: “Политические лидеры, которые рассчитывают на внешние приключения с целью сплотить свою страну и сцементировать свои позиции, должны ещё раз задуматься.  Промышленные кризисы могут позволить лидерам увеличить свою власть в государстве, но в одном или другом проявлении сплоченность будет непременно падать. Только если эта угроза воспринимается, сплоченность возрастет.” 
7. Классическую формулировку функций группового сплочения в результате конфликта дал Зиммель (1955). Для дальнейшего исследования и корректировки теоретических воззрений Зиммель на конфликт см. Козер (1956). 
8. Наиболее заметно в Уолтц (1979) и Уолт (1987). Всестороннюю дискуссию и дебаты по поводу «предположения о балансе» реализма см. Васкез and Эльман (2002).
9. Подобную дискуссию по проблемам коллективного действия и институционального дизайна см. Вендт 2001, 1023-4.
10. См. далее 1998, xvi. Питер Бергер (1998, 355) пишет: “По существу понятие «нормативный порядок» означает путь, по которому любая группа людей пытается ответить на два фундаментальных вопроса: кто мы? и как мы должны жить вместе?”
11. Как отмечает Штейн (1976, 145), идея того, что “внешнегрупповой конфликт усиливает внутреннюю сплоченность” “названа ‘вездесущим принципом’ и ’сильнейшей темой Козер (Левайн и Кемпбелл 1972, 31). Ни одно из ограничительных условий и необходимых условий Козер не упоминается, ни на одну контргипотезу не пролит свет. Как подчеркивает Мак (1965, 389), функции социального конфликта Козер подвергаются риску быть тем, чем является особенная форма академического уважения, в которой работа цитируется всеми и не принимается во внимание никем.”
12. Coser, The Functions of Social Conflict, pp. 92-93 (акцент на первоисточнике).
13. Я благодарен Джеку Шнайдеру за его гипотезу.
14. См. Шнайдер (1991, 6-7). Хорошее содержание и критика книги Шнайдер cм. Закария (1992).
15. Джек Шнайдер (2000, 66-83, Chap. 3) использует по сути тот же аргумент для объяснения, почему демократизирующиеся государства более склонны к войне, чем любой другой тип государства; также см. Менсфилд и Шнайдер (1995, 19-38).
16. Исторические детали различных событий см. Ротшильд (1974).
17. Причины, по которым наступательно-оборонительный баланс не следует концептуализировать на системном уровне, см. Шимшони (1991).
18. Обзор и анализ различных работ неоклассических реалистов см. Роуз (1998) и Швеллер (2002).

ССЫЛКИ
Ayoob, Mohammed. 1995. The Third World Security Predicament: State Making, Regional Conflict, and the International System. Boulder, CO: Lynne Reinner.
Azar, Edward E. and Chung-in Moon, eds. 1988a. National Security in the Third World: The Management of Internal and External Threats. College Park, MD: Center for International Development and Conflict Management, University of Maryland.
Azar, Edward E. and Chung-in Moon. 1988b. “Legitimacy, Integration, and Policy Capacity: The `Software’ Side of Third World National Security.” In National Security in the Third World: The Management of Internal and External Threats, eds. Edward E. Azar and Chung-in Moon. College Park, MD: Center for International Development and Conflict Management, University of Maryland. Pp. 77-101.
Barrows, Walter L. 1985. “Changing Military Capabilities in Black Africa.” In Arms and the African: Military Influences on Africa’s International Relations, eds. William J. Foltz and Henry S. Bienen. New Haven, CT: Yale University Press. Pp. 99-120.
Berger, Peter L. 1998. “Conclusion: General Observations on Normative Conflicts and Mediation.” In The Limits of Social Cohesion: Conflict and Mediation in Pluralist Societies, A Report of the Bertelsmann Foundation to the Club of Rome, ed. Peter L. Berger. Boulder, CO: Westview. Pp. 352-72.
Blainey, Geoffrey. 1973. The Causes of War. New York: The Free Press.
Christensen, Thomas J. 1996. Useful Adversaries: Grand Strategy, Domestic Mobilization, and Sino-American Conflict, 1947-1958 Princeton, NJ: Princeton University Press.
Christensen, Thomas J. and Jack Snyder. 1990. “Chain Gangs and Passed Bucks: Predicting Alliance Patterns in Multipolarity.” International Organization 44 (Spring): 137-68.
Coser, Lewis A. 1956. The Functions of Social Conflict. New York: The Free Press.
David, Steven R. 1991. Choosing Sides: Alignment and Realignment in the Third World. Baltimore, MD.: The Johns Hopkins University Press.
Davis, Jr., James W., Bernard I. Finel, Stacie E. Goddard, Stephen Van Evera, Charles L. Glaser, and Chaim Kaufmann. 1998/99. “Correspondence: Taking Offense at Offense-Defense Theory.” International Security 23 (Winter): 179-206
Dogan, Mattei and John Higley. 1998. “Elites, Crises, and Regimes in Comparative Analysis.” In Elites, Crises, and the Origins of Regimes, eds. Mattei Dogan and John Higley. Lanham, MD: Rowman and Littlefield. Pp. 3-27.
Downs, Erika Strecker and Philip C. Saunders. 1998/99. “Legitimacy and the Limits of Nationalism: China and the Diaoyu Islands.” International Security 23 (Winter): 114-46.
Glaser, Charles. 1997. "The Security Dilemma Revisited." World Politics 50 (October): 171-201.
Haas, Ernst and Allen Whiting. 1956. Dynamics of International Relations. New York: McGraw Hill.
Hagan, Joe D. 1987. “Regimes, Political Oppositions, and the Comparative Analysis of Foreign Policy.” In New Directions in the Study of Foreign Policy, eds. Charles F. Hermann, Charles W. Kegley, Jr., and James N. Rosenau. Boston: Allen and Unwin. Pp. 339-65.
Hammond, Paul Y. 1967. “The Political Order and the Burden of External Relations.” World Politics 19 (April): 443-64.
Holsti, K. J. 1992. “International Theory and War in the Third World.” In The Insecurity Dilemma: National Security of Third World States, ed. Brian L. Job. Boulder, CO.: Lynne Rienner. Pp. 37-60.
Huntington, Samuel P. 1968. Political Order in Changing Societies. New Haven, CT: Yale University Press.
Jaster, Robert S. 1985. “South African Defense Strategy and the Growing Influence of the Military.” In Arms and the African: Military Influences on Africa’s International Relations, eds. William J. Foltz and Henry S. Bienen. New Haven, CT: Yale University Press. Pp. 121-52.
Jervis, Robert. 1978. "Cooperation Under the Security Dilemma." World Politics 30 (January): 317-349.
Job, Brian L. 1992. “The Insecurity Dilemma: National, Regime, and State Securities in the Third World.” In The Insecurity Dilemma: National Security of Third World States, ed. Brian L. Job. Boulder, CO.: Lynne Rienner. Pp. 11-35.
Kennedy, Paul. 1987. The Rise and Fall of the Great Powers: Economic Change and Military Conflict from 1500-2000. New York: Random House.
Knorr, Klaus. 1956. The War Potential of Nations. Princeton, NJ: Princeton University Press.
Lake, David A. and Robert Powell, eds. 1999. Strategic Choice and International Relations. Princeton, NJ: Princeton University Press.
Lamborn, Alan C. 1991. The Price of Power: Risk and Foreign Policy in Britain, France, and Germany. Boston: Unwin Hyman.
Larson, Deborah W. 1991. “Bandwagoning Images in American Foreign Policy: Myth or Reality?” In Dominoes and Bandwagons: Strategic Beliefs and Great Power Competition in the Eurasian Rimland, eds. Robert Jervis and Jack Snyder. New York: Oxford University Press. Часть 4.
Layne, Christopher. 1995. “The Unipolar Illusion: Why New Great Powers Will Rise.” In The Perils of Anarchy: Contemporary Realism and International Security, eds. Michael E. Brown, Sean Lynn-Jones, and Steven E. Miller. Cambridge, MA: MIT Press. Pp. 130-76.
LeVine, R. A. and D. T. Campbell. 1972. Ethnocentrism: Theories of Conflict, Ethnic Attitudes, and Group Behavior. New York: John Wiley.
Levy, Jack S. 1989. “The Diversionary Theory of War: A Critique.” In The Handbook of War Studies, ed. Manus I Midlarsky. Boston, MA.: Unwin Hyman.
Levy, Jack S. and Michael M. Барнетт. 1991. “Domestic Sources of Alliances and Alignments: The Case of Egypt, 1962-1973.” International Organization 45 (Summer): 369-95.
Levy, Jack S. and Michael M. Барнетт. 1992. “Alliance Formation, Domestic Political Economy, and Third World Security.” The Jerusalem Journal of International Relations 14 (December):19-40.
Lynn-Jones, Sean. 1995. “Offense-Defense Theory and Its Critics.” Security Studies 4 (Summer): 660-91.
Mack, R. W. 1965. “The Components of Social Conflict.” Social Problems 22 (Spring): 388-97.
Mansfield, Edward D. and Джек Шнайдер. 1995. “Democratization and the Danger of War.” International Security 20 (Summer): 5-38.
Mansfield, Edward D. and Джек Шнайдер. 2002. “Democratic Transitions, Institutional Strength, and War.” International Organization 56 (Spring): 297-337.
Mearsheimer, John J. 2001. The Tragedy of Great Power Politics. New York: Norton.
Morgenthau, Hans J. 1948. Politics Among Nations: The Struggle for Power and Peace. New York: Knopf.
Morrow, James D. 1993. “Arms Versus Allies: Trade-Offs in the Search for Security.” International Organization 47 (Spring): 207-33.
Mueller, John. 1995. Quiet Cataclysm: Reflections on the Recent Transformation of World Politics. New York: HarperCollins.
Neumann, Iver B., ed. 1992. Regional Great Powers in International Politics. New York: St. Martin’s Press.
Organski, A.F.K. and Jacek Kugler. 1980. The War Ledger. Chicago: University of Chicago Press.
Parker, R. A. C. 1997. “Alternatives to Appeasement.” In The Origins of the Second World War, ed. Patrick Finney. London: Арнольд.
Piekalkiewicz, Jaroslaw and Alfred Wayne Penn. 1995. Politics of Ideocracy. Albany, NY: State University of New York Press.
Rose, Gideon. 1998. “Neoclassical Realism and Theories of Foreign Policy.” World Politics 51 (October): 144-72.
Rosecrance, Richard. 1963. Action and Reaction in World Politics. Boston: Little Brown.
Rothschild, Joseph. 1974. East Central Europe Between the Wars. Seattle: University of Washington Press.
Russett, Bruce. 1990. “Economic Decline, Electoral Pressure, and the Initiation of Interstate Conflict.” In Prisoners of War? Nation States in the Modern Era, eds. Charles S. Gochman and Alan Ned Sabrosky. Lexington, MA.: Lexington Books. Часть 9.
Schweller, Randall L. 1996. “Neorealism’s Status-Quo Bias: What Security Dilemma?” Security Studies 5 (Spring): 90-121.
Schweller, Randall L. 2002. “The Progressiveness of Neoclassical Realism.” In Progress in International Relations Theory, eds. Colin Elman and Miriam Fendius Elman. Cambridge, MA: MIT Press. Pp. 311-47.
Semelin, Jacques. 1993. Unarmed Against Hitler: Civilian Resistance in Europe, 1939-1943, translated by Suzan Husserl-Kapit, foreward by Stanley Hoffmann. Westport, CT: Praeger.
Shimshoni, Jonathan. 1991. “Technology, Military Advantage, and World War I: A Case for Military Entrepreneurship.” International Security 15 (Winter): 187-215
Simmel, Georg. 1955. Conflict, translated by Kurt H. Wolff. Glencoe, IL: The Free Press.
Snyder, Jack. 1991. Myths of Empire: Domestic Politics and International Ambition. Ithaca, NY: Cornell University Press.
Snyder, Jack. 2000. From Voting to Violence: Democratization and Nationalist Conflict. New York: Norton.
Spykman, Nicholas John. 1942. America’s Strategy In World Politics: The United States and the Balance of Power. New York: Harcourt, Brace.
Stein, Arthur A. 1976. “Conflict and Cohesion: A Review of the Literature.” Journal of Conflict Resolution 20 (March): 143-72
Stein, Arthur A. 1978. The Nation at War. Baltimore, MD: The Johns Hopkins University Press.
Stohl, Michael. 1976. War and Domestic Political Violence: The American Capacity for Repression and Reaction. Beverly Hills, CA: Sage.
Then, Volker. 1998. “Introduction.” In The Limits of Social Cohesion: Conflict and Mediation in Pluralist Societies, A Report of the Bertelsmann Foundation to the Club of Rome, ed. Peter L. Berger. Boulder, CO: Westview. Pp. xv-xix.
Tucker, Robert W. 1977. The Inequality of Nations. New York: Basic Books.
Vagts, Alfred. 1948. “The Balance of Power: Growth of an Idea.” World Politics 1 (October): 82-101.
Vasquez, John A. and Colin Elman, eds. 2002. Realism and the Balancing of Power. New York: Prentice Hall.
Walt, Stephen M. 2002. The Origins of Alliances. Ithaca, NY: Cornell University Press
Waltz, Kenneth N. 1979. Theory of International Politics. Reading, MA: Addison-Wesley.
Waltz, Kenneth N. 1997. “Evaluating Theories.” American Political Science Review 91 (December): 913-17.
Waltz, Kenneth N. 2000. “Structural Realism after the Cold War.” International Security 25 (Summer): 5-41.
Wendt, Alexander. 2001. "Driving with the Rearview Mirror: On the Rational Science of Institutional Design." International Organization 55 (autumn): 1019-49.
Wight, Martin. 1966. “The Balance of Power.” In Diplomatic Investigations: Essays in the Theory of International Politics, eds. Herbert Butterfield and Martin Wight. London: George Allen and Unwin. Pp. 149-75.
Wolfers, Arnold. 1962. Discord and Collaboration: Essays on International Politics. Baltimore, MD. The Johns Hopkins University Press.
Zakaria, Fareed. 1992. “Realism and Domestic Politics: A Review Essay.” International Security 17 (Summer): 177-98.
Zakaria, Fareed. 1998. From Wealth to Power: The Unusual Origins of America’s World Role. Princeton, NJ: Princeton University Press. 

 
Свежие публикации

Top!